Сильвестр Вотковски. Рана сарацина: мусульманская обида западной души

РАНА САРАЦИНА: МУСУЛЬМАНСКАЯ ОБИДА ЗАПАДНОЙ ДУШИ «Сама культура нанесла современному человечеству эту рану» Фридрих Шиллер [1] После 11 сентября 2001 г. западная душа была потрясена столкновением с исламским миром до такой степени, какой не знала со времён войн с Оттоманской империей в семнадцатом столетии. Несмотря на тринадцать столетий общей истории, предпринималось очень мало попыток символического понимания этого ближневосточного «Другого» в западной душе. Даже высокотехнологичная война 1991г. альянса НАТО-Кувейт против Ирака мало что изменила в этом вопросе. Только после 11 сентября и начала антитеррористических войн в Афганистане и Ираке «паблисити» западной культуры проявило интерес к вопросам ислама. После события 11 сентября, глубоко потрясшего меня как жителя Нью-Йорка, последние три года я занимался исследованиями культуры ислама и отношений Запада и Востока. Поиск символических корней христианско-мусульманского конфликта привёл меня к исследованию идей Юнга о культурных ранах и «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха, в котором мавританский рыцарь нанёс рану Королю Грааля Амфортасу. Юнгианский взгляд на культурную рану Не удивительно, что Юнг, будучи очень одарённым, имел некоторые инсайты и о культурных ранах, и об исламе. Он размышлял об архетипическом, персональном и индивидуальном аспектах культурных ран. Я представлю здесь только краткий обзор взглядов Юнга. 1. Архетипическая рана. Идея Юнга о культурной ране – это совокупность идей, получивших развитие в 1921 г. в работе «Психологические типы», в контексте его обсуждения «Писем об эстетическом воспитании человека» (1795/1954гг.) Фридриха Шиллера. Юнг говорит: «Распад гармонического взаимодействия психических сил в инстинктивной жизни подобен вечно открытой, никогда не заживающей ране Амфортаса, потому что дифференцирование одной функции из многих других неизбежно влёчет за собой её чрезмерное разрастание и, вместе с тем, запущенность и атрофию других функций. Сама культура нанесла современному человечеству эту рану». (Собр.соч., т.6, с.70). Юнг рассматривает культуру как относительно закрытую динамическую, органичную систему, постоянно взаимодействующую с индивидуумами внутри и вне ее, а также с другими культурами. В процессе этих взаимообменов трансформируются обе культуры. Юнг разделяет взгляды Шиллера о важности для христианства афинской индивидуалистической культуры, которая привела к формированию коллективной культуры и соответствующих ран. Юнг считал, что эта трансформация культуры происходила в процессе интернализации: «Психологически это значило, что внешняя форма общества классической цивилизации переместилась в субъекта, так что внутри него возникла обстановка, которая в античном мире была снаружи, т.е. возникла господствующая, привилегированная функция, которая развивалась и дифференцировалась за счет неполноценности остальных». (Собр.соч., т.6, с.72). Вследствие этого, афинская индивидуальная культура постепенно стала коллективной культурой, в которой каждый индивид был доволен большей свободой и «правами человека». Тем не менее, культура древней Греции зависела от рабского труда как средства для существования, а новая коллективная культура держится на подчиненной функции внутри индивидов. Вот как Юнг оценивает это: «Как порабощение массы было открытой раной античного мира, так рабство неполноценных функций является неизлечимой кровавой раной в душе современного человека». (Собр.соч., т.6, с.72). Динамический механизм, лежащий в основе интернализации культуры – это подавление христианством инстинктов и сексуальной энергии. В результате этого подавления в христианской душе создались культурная тень и иерархия психологических функций. Постепенное развитие христианской западной культуры от её начала до современности создало брешь «между тем, что человек есть, и тем, как он себя представляет». Индивидуумы в таком обществе идентифицируется с хорошо развитой коллективной функцией, в то время как подчиненная функция влачит жалкое существование «варвара». (Собр.соч., т.6, с.74). Культурная рана, порожденная таким образом, отмечена признаками отвергнутой инстинктивной, политеистической античности и переживается как угрожающая пустота. 2. Персональная рана. Рассматривая взаимоотношения со своим отцом, Юнг приходит к пониманию персонального аспекта культурной раны в христианстве. В «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях» Юнг говорит: «Мои воспоминания об отце как о страдальце с раной Амфортаса, «короле – рыбаке», чья рана не могла быть исцелена тем христианским страданием, для которого алхимики искали панацею. В течение моего отрочества я, как «немой» Парцифаль, был свидетелем этой болезни и, подобно Парцифалю, речь моя изменяла мне… Он (отец), в буквальном смысле слова, претерпевал до самой своей смерти страдания, уготованные Христу, не осознавая, что это было следствием лишь имитации Христа». В этом контексте исследование Юнгом христианства в свете мифа о Парцифале может быть понято как попытка спасения или искупления его родного отца. 3. Индивидуальная рана. Юнг был свидетелем конфликта в жизни своего друга Рихарда Вильгельма, переводчика И-Цзин. По мнению Юнга, у Вильгельма был дар – он был способен слушать, не пытаясь разоблачить чужой менталитет, оставаясь тем эмпатичным зеркалом, которое позволило ему сделать интеллектуальные сокровища Китая доступными для Европы[2]. Юнг считал болезнь и смерть Вильгельма результатом столкновения культур, когда после его возвращения в Германию ранее подавленная им христианская часть психики начала взаимодействовать с китайской частью его психики [MDR, Appendix IV, pp. 373-7]. В сумме, эти идеи являются предпосылками отчетливо сформулированных теоретических взглядов Юнга о культурной ране и его персонального опыта. Таким образом, культурная рана является неизбежным следствием возвышения христианства и взаимодействия душ индивидуумов под влиянием различных культур. Давайте сейчас обратимся к эпосу о короле Артуре, чтобы исследовать рану Амфортаса. Инсайты «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха. В версии Эшенбаха легенды о Короле Артуре, Амфортас был ранен сарацинским рыцарем. Содержание «Парцифаля», написанное рыцарем-миннезингером вскоре после Третьего Крестового похода, описывает один из традиционных сюжетов западной литературы, в котором впервые выражены представления об арабском мире. Один из протагонистов легенды – отец Гамурет, благородный рыцарь, который с большим почётом служит двум христианским рыцарям и калифу из Багдада. Он отец двух сыновей – Фейрефица с Востока и юного Парцифаля с Запада. Настоятель Обители Святого Грааля, король Амфортас, покинул замок Грааля в поисках amor, высокой любви. Участвуя в состязании во имя своей возлюбленной королевы Огюлюс (Ароженс), Амфортас получил ранение в пах в рыцарском поединке с мусульманским рыцарем. Он был ранен ядовитым копьем, на клинке которого было написано слово «грааль». Язычником двигало «чувство гордости от своей доблести, сделавшей его победителем, обладателем Грааля». Этот рыцарский поединок был вызван недозволенной страстью Амфортаса – поиском им любви вне рамок христианства, – а также поиском силы Грааля мусульманским рыцарем. Здесь конфликт между Эросом и Кратосом или любовью и властью. Можем ли мы извлечь пользу из размышлений о природе этого телесного повреждения, которое дало бы нам понимание культурной раны? Надпись показывает нам, что рыцарь-мусульманин хотел заполучить Грааль. Рана в паху – сексуальная потребность, стоявшая за поиском любви у Амфортаса и указывающая на уже имевшуюся у него психологическую рану. Изначальное событие повлекло другое, затем рану и её излечение. Если копье является символом проекции, то проекция послужила причиной хронической раны, которая не может быть исцелена без участия представителей исламской культуры. Вопреки тому, что все толкователи мифа о Граале обратили внимание на глупый вопрос: «Дядя, что здесь тревожит тебя?» (перевод В. Эшенбаха), который внезапно его исцелил, в истории изображены иные события, которые принесли исцеление Амфортасу. Действительное исцеление принесено Парцифалем (который был не глупым невеждой, а мудрым, глубоко обеспокоенным рыцарем, который мучительно сознавал свой провал и полностью понимал, что его ожидает). Его брат, мусульманин Фейрефиц входит в замок Грааля вместе с ним. Их отец Гамурет – мост между двумя культурами. Его восточный сын, наделённый пятнистой кожей, рождён от чернокожей королевы Белаканы. Здесь Эшенбах демонстрирует интуицию сродни дару предвиденья: различные культуры не бесшовная смесь (психический мулат), а шахматная доска из черных и белых клеток, т.е. тело культуры составлено из различных установок, укорененных в каждой отдельной культуре, образуя пеструю культурную душу. Вот лишь несколько слов, которые Юнг использует для описания американской нации: «Это не полностью белое, но разношёрстное». (Собр.соч., с.507). Такая соединенность предполагает, что психические содержания двух различных культур не слиты, а находятся рядом в едином теле, сохраняя потенциал для конфликта друг с другом. Фейрефиц идёт на запад, на Телемаховы поиски своего отца. Во время благородного поединка Парцифаль и Фейрефиц признают друг друга как братья: «По-правде говоря, мой отец, и ты, и я – мы все как один… Ты сражался здесь против себя, я – против самого себя, мы с радостью убили бы самих себя» (Парцифаль, с.392). Их поединок – вход в замок Грааля – означал, что воссоединение с отщеплённой тенью культуры является неизбежным для достижения целостности. Мы, западные люди, не можем больше наивно заявлять о нашей изначальной целостности. В эпоху глобализации нужно говорить не только о наших комплексах, но также о «мире», куда мы спроецировали части западной души. Как только братья вошли в замок, Фейрефиц не увидел Грааль. Вместо него он увидел прекрасные глаза Репанс де Шой (обладавшей Граалем) и влюбился в неё. Эрос вступил в хранилище Грааля, где раньше была только Агапе. Дух Святого Грааля был трансформирован присутствием неверного, сексуальные желания которого трансцендировали его прежний смысл. Эрос, символизированный влюбленным мавром, соединяется с состраданием Парцифаля для исцеления раненого короля –главенствующего принципа. С того времени, как утверждают священники, Грааль стал невидим для некрещеных. Мусульманский поиск стал поиском буквально незримого в отличие от поиска христианских рыцарей, которые могли бы идентифицировать Грааль, если бы однажды его нашли. Вольфрам дал нам глубокое понимание культуры: наивысшая ценность одной культуры оказывается невидимой для другой культуры. Это чувство общеизвестно: высочайшие символы не могут признаваться всеми. Не видит сегодня арабский мир, что западные ценности – это свобода, демократия, безопасность и процветание для всех. Им не кажется очевидным, что Запад способствует продвижению этих ценностей, когда американские бомбы несут свободу от тирании иракским городам. Тем не менее, это показывает, что арабы больше соприкасаются с нашей тенью, проявление которой так опустошительно и реально, что затмевает любые другие ценности. Несмотря на большое внимание СМИ к мусульманскому миру, знаем ли мы, что, в сущности, есть ислам? Понимание мусульманского «Другого» на протяжении столетий заканчивалось провалом. Я считаю, что рана Сарацина (под «Сарацином» имеют в виду «потомка Сары[3]», здесь неправильное употребление средневекового понятия «Араб», который, согласно Библии, потомок Хагара[4], а не Сары[5]) инициирует мусульманский комплекс в западной душе, являясь причиной этой неудачи. Военные поражения Запада мусульманскими армиями (во время мусульманских завоеваний и последующих крестовых походов) – единственная рана, нанесенная Западу более развитой культурой. (Исламская культура строилась на основе собственных процессов, испытав влияние греко-римской культуры, и в раннем средневековье была гораздо более продвинутой.) Это унижение выявило западную рану, нанесенную ранее вследствие христианского подавления инстинктивных, политеистических энергий. В результате создалась проекция европейской Тени на исламского «Другого». Во времена Вольфрама фон Эшенбаха, на пике ХIII столетия, эта проекция носила черты античного язычества. Эти язычники и неверные поклонялись римским богам и культивировали языческие обычаи, хотя и демонстрировали общепринятое рыцарское поведение. Они были более открыты европейскому «Другому» и, кажется, лучше понимали чужие обычаи, были толерантны к западным предрассудкам (сын Парцифаля испытывал отвращение к внешнему виду Фейрефица). В оставшейся части этого доклада я изображу в общих чертах исламский комплекс, или рану, в психике западных людей, особенно в американском отношении к современному политическому конфликту. Я использую упрощённую версию изложения политических фактов консервативной стороной американского политического спектра (не отдавая ей приоритет и не недооценивая споров и разногласий во взглядах на этот предмет), чтобы увидеть их сквозь символическую призму мусульманской раны, обсуждаемой выше. Хотя мои собственные политические предпочтения – на либеральной стороне политического водораздела, я не буду отстраняться от излагаемых убеждений, но представлю их как свои, чтобы избежать отщепления, и буду предъявлять их как присутствующие в моей психике. Общепринято мнение, что ислам ещё живёт в варварском, жестоком, примитивном, жёноненавистническом средневековом мире – нашем средневековом мире, – том самом, из которого мы – разумные, демократичные и про-феминистски настроенные западные люди – выбрались и выросли столетия назад. Следовательно, лицо исламского врага, мусульман, фанатиков Джихада, террористов, представлено в западном воображении сродни тому, как сарацины видели кровожадных крестоносцев, разрушивших Иерусалим, жестоко резавших всех: мужчин, женщин и детей, арабов, евреев и христиан в мстительном религиозном порыве. Мы так испуганы этими проявлениями недостатка базового человеческого сострадания и общепринятой нравственности (и, несмотря на это, всенародно заявляем о терпимости). Поэтому от нашего внимания легко ускользает сложность и многообразие реального исламского мира. Нельзя сказать, что современное мусульманское общество так брутально. Но, как и во многих социально-культурных ситуациях, причины здесь запутанные, и религиозные верования могут быть только одной из причин насилия. Даже если можно было бы доказать, что насилие в мусульманском обществе более порочное, чем на Западе, и что этот тип насилия похож на тот, что западные люди (как они хотят верить) уже преодолели в прошлом, непонятно, почему повсеместно используется термин средневековый. Почему-то в контексте насилия, которым угрожают мусульмане или исламские страны, мы забыли, что на нашей ответственности более ужасные зверства двадцатого столетия в западном мире – две мировые войны и Холокост[6]. Мы можем бомбить с 30.000-футовой аполлонической высоты, чтобы не реагировать на пролитую на земле кровь, которая могла бы смутить нашу рафинированную чувствительность. Тем не менее, когда мы рассматриваем исламскую жестокость как средневековую, мы видим её в терминах нашего «исламского комплекса», который делает нас слепыми и оправдывает наше собственное насилие. Исторически сложилось, что мы на Западе видим «других» как менее цивилизованных, когда наше восприятие их жестокости напоминает один из видов насилия, который, как мы хотим верить, мы уже переросли. И если мы всё ещё прибегаем к насилию, то только как к попытке защитить себя от «злых других», так у нас появляются основания приостановить действие нескольких наших цивилизованных принципов ради устранения угрозы. С другой стороны, это восприятие «другого» как слаборазвитого варианта самих себя, удовлетворяет нашу примитивную потребность в видении «другого» в наших собственных терминах. Это видение облегчает и оправдывает нашу объективизацию и дегуманизацию «другого» и приводит к применению наших социальных, экономических и политических идей для усовершенствования или модернизации «другого» так, чтобы его можно было объединить с нашим глобализированным западным миром. Ослепленные нашим исламским комплексом, мы относимся к арабам с чувством превосходства, высокомерия и уверенности в своей правоте. (Мы знаем лучше, что для них будет хорошо, - вроде нашей демократии или разделения церкви и государства.) Заключение Хотя некоторые мусульмане уважали Юнга как Алима или «человека книги» [MDR, p. 265], а он сам сказал, что предпочел бы быть мусульманином, нежели греческим православным, он признавал, что был не способен примирить «непримиримое по природе своей христианство с исламом» (Анализ сновидений, с.336). Он размышлял в связи с этой темой над сном пациента: «Этот особый свет, порожденный крестом и полумесяцем, является новым пониманием, новым откровением. Соед�