Шизоидная личность.

Шизоидная структура характера: замерзающий во льдахГод издания и номер журнала: 2015, №4
Автор: Догерти Н. / Вест Ж.
Комментарий: Глава из книги Н. Догерти Н. и Ж. Вест «Матрица и потенциал характера: С позиций архетипического подхода и теорий развития: В поисках неиссякаемого источника духа» (2014), вышедшую в свет в издательстве Когито-Центр

Аннотация

Шизоидная структура характера содержит в своей основе парадокс: это и защитная структура, и адаптивный и предполагаемый в будущем профиль. Именно через уязвимость шизоидного характера, с его архетипическим основанием, мы можем обратиться к глубинным исцеляющим и творческим энергиям и пробудить процесс индивидуации.

Ключевые слова: шизоидный характер, защитная структура, индивидуация.

 

 

Девочка со спичками

Было невероятно холодно, шел снег, сгущались сумерки. Канун Нового года. В холоде и темноте брела маленькая нищая девочка с непокрытой головой и босая… Девочка шла босиком по улице. Ее ножки распухли и покраснели от стужи. В руке она держала маленькую коробочку спичек, а в кармане ее передника лежало еще несколько коробочек. За весь день она не продала ни одной спички, и никто не подал ей ни гроша. Замерзшая и голодная брела она по городу; совсем измучилась, бедняжка! (Andersen, 1976, р. 306–368)

Перед нами портрет человека потерянного, скитающегося, замороженного и неспособного установить контакт. Девочка заглядывает в окна деревенских домов, где в тепле отмечают семейные праздники. Страх не дает ей вернуться в свой холодный дом, к жестокому отцу – никого нельзя попросить о помощи. Смиренно сидит она в одиночестве на снегу. Лишенная человеческого тепла, она обращается к собственным скудным ресурсам – жжет оставшиеся спички, что в итоге и приводит ее в смертельные объятья собственных фантазий.

Важно отметить, что у девочки жестокий отец и нет матери. С клинической точки зрения, можно предположить, что именно пренебрежение самыми базовыми физическими и эмоциональными потребностями ребенка могло заморозить его изнутри. Изоляция, переживаемая в значимых детских отношениях, интернализуется во внутрипсихическую изоляцию. Шизоидный пациент испытывает ужасающую пустоту, невыразимый страх, его внутренний ландшафт не заселен человеческими фигурами. Он часто предается бесконечным мечтаниям и фантазиям, которые могут быть яркими, символическими и завораживающими. Если он обладает хорошо развитым интеллектом, то может частично утешиться, построив внутренний ледяной дворец, где будет жить один, в безопасности, но замороженный. Но даже несмотря на это, опасные глубины, непредсказуемость и смертельный ужас не оставляют его. Как и девочка со спичками, шизоидная личность обычно не контактирует со своим телом и аффектами, а также не способна организовать свои действия в этом мире. У нее нет связи с собственным телом как с вместилищем, то есть нет телесно переживаемого опыта. Она живет в теле, которое как бы спит или еще не пробудилось к жизни. При этом оно может быть нормально сформированным, но зажатым и не откликаться на прикосновения или реагировать на них отвращением. Шизоидная личность склонна проявлять настороженность, переходящую в гипербдительность, и легкозатопляться чувствами.

С архетипической точки зрения, люди, которым в отношениях свойствен избегающий паттерн, отличаются незаурядным интеллектом и воображением. Захваченный благоговением перед ментально-символическим аспектом бессознательного, человек с шизоидной структурой характера пребывает во власти увлекательных событий внутреннего мира, куда сбегает от напряженного, аффективно заряженного опыта человеческих отношений. Он почти не способен вступать в близкие взаимодействия, хотя иногда обладает особой чувствительностью к ним. Он не может отстаивать свои интересы – для этого у него не хватает душевных сил. В то же время на определенной психологической дистанции люди с шизоидной структурой характера могут восприниматься искренними и незащищенными. Пытаясь сохранить безопасное личное пространство, они часто производят впечатление отчужденных и отстраненных. Поступая вопреки ожиданиям окружающих и ведя себя эксцентрично, они тем самым культивируют свою чрезмерную уникальность, которая еще больше отделяет их от мира. В то же время внутренне они бывают неумолимо самокритичны и невыносимо одиноки.

Совсем не редкость, когда пациенты с шизоидным профилем обращаются к аналитикам-юнгианцам. Та легкость, с которой они оперируют богатым на образы материалом своих фантазий и снов, создает благодатную почву для установления тесных аналитических отношений. Наша практика показывает, что переживаемый опыт и защитные структуры шизоидной личности с клинической точки зрения недостаточно признаны специалистами и даже идеализируются. Причина подобного отношения кроется в том, что у самих терапевтов шизоидные состояния в целом остаются непроанализированными и непроработанными.

Одна такая пациентка – молодая работающая женщина – жила только в своих снах. Неважно, что у нее был муж, трое детей и много знакомых. Прежде всего ее увлекала собственная внутренняя жизнь. На каждую сессию она приносила кипы листов, содержащих скрупулезные описания сложных архетипических сновидений. Заполняя наше пространство, яркие образы из этих сновидений редко снисходили до того, чтобы дать нам хотя бы секундочку пообщаться по-человечески. Но в конце концов такие секунды, когда мы по-настоящему контактировали, все же стали накапливаться. Со временем человеческая теплота наших отношений стала понемногу растапливать лед. Примерно в тот же период поток сновидений пошел на убыль, а их содержание сделалось более символически доступным, а не таким отстраненно архетипическим, как раньше. Теперь сновидения рассказывали о ее теле и ее жизни, в которой, опираясь на наш контакт, пациентка смогла увидеть и мрачность своего внутреннего ландшафта, и одновременно его богатство. Ниже мы вернемся к этому случаю (с. 67).

Благодаря погруженности в ментально-образный аспект бессознательного и способности легко контактировать с его содержанием, люди с шизоидной структурой характера обладают выраженной способностью к абстрактному мышлению. Они часто находят свое призвание в философии, религии, психоанализе, поэзии, математике и музыке. И это, несомненно, является их сильной стороной. Однако для диагностики основными критериями служат ограничения и защиты, а не достижения и сильные стороны Эго. Лишь те из них, кто обладает более развитым Эго, могут раскрыть свои способности в полную силу. Ведь из-за ограничений, обусловленных структурой характера, их творческий потенциал может остаться погребенным в бессознательном и так никогда и не раскрыться.

Умение наслаждаться уединением, интерес к занятиям наукой, философией и духовными практиками – вот то, что часто восхищает нас, терапевтов, в наших друзьях, в пациентах, да и в нас самих. Обладая чувствительностью и интеллектуальными ресурсами, люди с шизоидной структурой характера нередко выбирают профессии консультантов и терапевтов, в которых они применяют свою обостренную наблюдательность, помогая другим и при этом находясь от них на безопасном расстоянии. Терапевт с шизоидными чертами умеет создать в терапии атмосферу особой доверительности и близости, а распределение ролей в аналитических отношениях благоприятствует ему и защищает его. Такой терапевт переживает близость, избегая тех самых стрессов, которые делают отношения один на один столь напряженными для людей с избегающим паттерном. Тем не менее непроработанная и непроанализированная шизоидная инкапсуляция сказывается определенным образом на интерсубъектном поле, влияя, в частности, на процесс формирования глубокой эмоциональной связи и на вероятность неосознанного травмирования пациента.

Не каждого жизнь одаривает структурой, способствующей развитию воображения. Но как бы мы ни романтизировали шизоидный характер, боль и изоляция, присущие этой структуре, порой прорываются наружу в виде внезапных вспышек насилия, извращенных форм поведения и пагубных пристрастий. Шизоидный характер может выражать себя в самых разных вариантах адаптации. На шизоидной шкале располагаются и замкнутый человек, который в периоды декомпенсации подлежит госпитализации, и ученый, отличающийся высокой работоспособностью и сделавший карьеру, и художник, прославившийся своей самобытностью в мире искусства. Всех их объединяет склонность к изоляции. Если же человек обладает слабым Эго и минимальными материальными и культурными ресурсами, то картина может оказаться ужасной. Терпящий унижения рабочий, подспудно отыгрывающийся на жене; домохозяйка-затворница, не выносящая неповиновения своих детей и избивающая их до полусмерти; непризнанный уличный актер, погрязший в садомазохизме и наркотиках; тихий неприметный незнакомец, входящий в школу с оружием в руках, – все эти люди могут иметь шизоидную структуру характера.

 

Теоретическое обоснование

Может показаться, что мир сказки и мир теории разделяет огромное пространство, однако девочка со спичками символически присутствует во всех теоретических рассуждениях о пациентах, имеющих шизоидную структура характера. Ранние психологи-теоретики часто пользовались термином «шизоид» для описания человека, который предрасположен к шизофрении, но не является явным психотиком. Август Хох (August Hoch, 1910), описывая замкнутую личность, использовал определения: скрытный, нелюдимый и пассивно-упрямый. Крепелин (Kraepelin, 1913) ввел термин «аутичная личность», характеризуя человека, который, используя пассивную адаптацию в форме отчужденности, стабилизируется, не достигая психотического состояния. Юджин Блейлер впервые применил термин «шизоидия», описывая наименее тяжелый поведенческий паттерн в континууме шизофрении. Он характеризовал своих пациентов как подозрительных, неспособных к дискуссии и достаточно подавленных (Bleuler, 1922, 1929).

Юнг пишет о том, что сознание шизоидной личности затоплено архетипическим содержанием, результаты воздействия которого более разрушительны, чем при неврозе:

Эти комплексы… бессистемны, явно хаотичны и случайны. Более того, для них, как и для некоторых сновидений, характерны примитивные или архаические ассоциации, очень сходные с мифологическими мотивами и комбинациями идей. Эти архаизмы также встречаются у невротиков и нормальных людей, но реже (Jung, 1958, par. 563).

Вывод, сделанный Юнгом, важен для нашего обсуждения, поскольку в нем подчеркивается, до какой степени архетипическая реальность господствует в психике, препятствуя проживанию человеческой жизни или ограничивая ее. Мифические мотивы, которые упоминает Юнг, в избегающем паттерне проявляются иначе, чем в ищущем или антагонистическом. С самого начала шизоидный ребенок смотрит на мир сквозь причудливую призму «разум-образ»: и она укладывается в основание его защитной структуры. Внутренний мир шизоидного человека отличается архаичными и богатыми образами; в них он и окунается при возникновении внешней угрозы.

Исследуя архетипические образы снов, фантазий и жизненных событий людей с шизоидной структурой, мы довольно часто слышим такие слова, как «изоляция», «пустота» и «бессмысленность», с помощью которых пациенты описывают свой ландшафт травмы. В аспекте сознания или Эго бессознательное воображается и переживается как пустота. Часто эта пустота представляется в качестве обширного, ничем не заполненного пространства, огромной территории, обезлюдевшей или вообще не населенной никакими формами жизни. Эта архетипическая территория предстает в виде бесконечных лабиринтов, у которых нет центра и выхода, в виде домов, в которых разносится эхо и кишат демоны, или же холодных тюрем, где человека удерживают в изоляции. Очень важно распознать этот пустынный край в душах наших пациентов и в наших собственных душах, потому что процесс индивидуации запускается, только если человек сознательно проходит через этот ландшафт, что очень непросто. Человек с шизоидной структурой характера испытывает мощное бессознательное воздействие, затягивающее его сознание вглубь ландшафта травмы, что реактивно порождает всеохватывающий животный страх дезинтеграции. Он боится уйти в небытие, превратиться в перегной, раствориться без остатка. Этот страх заставляет его вновь и вновь задаваться вопросом: а заметят ли вообще его исчезновение? Поскольку связи с другими непрочны, то чаще всего он внутренне убежден, что именно так все и случится. Подобные страхи одной пациентки полностью подтвердились. Отдалившаяся от окружающих ее людей, никогда не обращающаяся за помощью, однажды в момент тяжелой психической дезинтеграции, разбитая параличом, она действительно оказалась изолированной и забытой в собственной квартире. Она пробыла в полном одиночестве три дня, и если бы не пронзительное мяуканье оголодавших кошек, соседи так бы и не спохватились.

Шизоидные истоки на примитивной стадии развития

Представляя нашу Матрицу, мы уже отмечали, что шизоидный характер располагается на пересечении избегающего паттерна и примитивной стадии. Эта стадия отражает проблемы, которые возникают и разрешаются в течение первых 18 месяцев жизни. На примитивной стадии Эго, в сущности, еще не дифференцировано от бессознательного и легко захватывается им. Шизоидная личность постоянно борется за выживание, сопротивляясь угрозе затягивания в бессознательное и страху дезинтеграции. Каждая из трех структур характера, укорененных в примитивной стадии, использует примитивные защиты – главным образом расщепление, проективную идентификацию и уход в фантазии. Эти защиты применяются отчаянно и негибко – лишь бы не допустить сокрушительной дезинтеграции и не потерять связь с реальностью. Примитивная защита, используемая чаще всего, становится краеугольным камнем формирующейся структуры характера.

Если рана, полученная на нарциссической и преневротической стадии, проявляется в переживании глубокого стыда и вины, то структуры характера, формирующиеся во всех трех паттернах примитивной стадии, связаны с борьбой за элементарное выживание. Так же, как людей, захваченных пограничной и психотической динамикой, девочку со спичками не беспокоит чувство стыда или вины; она ощущает, что ее существование постоянно находится под угрозой. Она ушла глубоко в себя, парализована и не способна позвать на помощь. Отсутствие связи с окружающими и уход в мир фантазий толкают ее прямо в холодные объятья смерти.

В шизоидных переживаниях, как их описал Юнг в приведенной выше цитате, архетипы предстают в грубой и неопосредованной форме. Архетипический прилив просто затопляет нарождающееся Эго и препятствует накоплению ощущений и образов, формирующих в опыте слой личных комплексов. Внутрипсихические структуры, которые должны были бы служить основанием и содействовать развитию жизни индивида, оказываются несформированными, а Эго остается во власти архетипов. В случае с шизоидной структурой характера, когда этот мощный, неопосредованный архетипический поток затопляет нарождающееся Эго, ребенок уходит в защитную инкапсуляцию мира фантазий, пытаясь уберечь «живое ядро своего Я» (Guntrip, 1969) или «личностный дух» (Kalsched, 1996). Лишенная «своего личностного духа», одинокая девочка со спичками, замерзающая в снегу архетипической реальности, не в состоянии почувствовать, что ее тело коченеет и не может вдохновиться на то, чтобы позаботиться о себе или позвать на помощь.

Все три структуры, формирующиеся на примитивной стадии, обладают низкодифференцированным, слаборазвитым Эго, которое не может выступать полноценным партнером в диалоге с Самостью. Вкупе с защитами оно блокирует целенаправленное течение психической энергии вдоль оси Эго–Самость, которая поэтому не может полноценно функционировать. Эго лишено возможности принимать, а Самость – возможности побуждать, придавать смысл и поддерживать последовательное развитие личности, оставляя внутрипсихические структуры несформированными. Пребывая в защитной инкапсуляции, шизоидная личность оказывается отрезанной от процесса индивидуации и лишена возможности соприкоснуться с сокровенными смыслами души, таящимися в самом центре ее существа.

 

Гарри Гантрип и регрессировавшее ядро Я

Гарри Гантрип, представитель британской школы объектных отношений, проникновенно и метафорично пишет о шизоидных явлениях. Гантрип проходил анализ у Д. В. Винникотта и был протестантским теологом. Он очень точно описывает шизоидную динамику: «Мы увидели, как слишком ранние и слишком сильные страх и тревога, возникающие у ребенка при столкновении со средой, с которой он не может справиться и от которой не чувствует поддержки, провоцируют уход из внешней реальности и искажают процесс развития Эго по причине мощного стремления к отстранению и пассивности» (Guntrip, 1969, р. 87). Гантрип полагает, что ребенок, испытывающий страх перед «токсическим затоплением», уходит из внешнего мира, пытаясь внутри воссоздать ту безопасную среду, которая окружала его в утробе. Этот уход таит в себе серьезные опасности; для живого организма регрессия в пренатальную стадию равносильна переживанию смерти. И, несмотря на то, что ребенок прячется, чтобы обрести безопасность, его уход из реальности нередко сопровождается страхом дезинтеграции. Определяемые масштабом нависшей угрозы и степенью инкапсуляции, уход и потеря своего Я чаще всего вызывают большое беспокойство и переживаются пациентом как умирание. Но, по мнению Гантрипа, такая регрессия, хоть и подобна смерти, в конечном итоге несет в себе и надежду на возрождение.

Уход из внешнего мира с последующей шизоидной инкапсуляцией нужен для того, чтобы отрицать существующую реальность и не допустить появления серьезных привязанностей. Ребенок отворачивается от самого себя, подавляет естественное проявление чувств и использует примитивные защиты для взаимодействия с миром, который воспринимает как враждебный. Эта психическая катастрофа есть не что иное, как разрушение через имплозию (направленный вовнутрь взрыв). Пытаясь справиться со страхом дезинтеграции, ребенок приносит в жертву спонтанные проявления своего Я, только тогда его организм может выжить. Джонсон выразился более драматично: «Чтобы сохранить свою жизнь, организм, по сути, перестает жить» (Guntrip, 1985, p. 56–57). Согласно данным современных нейробиологических исследований, подобные имплозии, спровоцированные травмой, запускают каскады глубинных характерологических и нейробиологических изменений.

Гантрип пересказывает страшный сон одной своей пациентки, который в символической форме передает, как бессознательное представляет последствия этих явлений. Во сне женщина открыла стальной ящик и обнаружила внутри крошечного голого ребенка, который смотрел на нее своими большими, пустыми, ничего не выражающими глазами. У шизоидного пациента не развита способность проявлять эмоциональное тепло и живость, она заперта в бессознательном, не пробужденная и изолированная. Как будто его живое сердце перестает биться. Не имея доступа к этому главному источнику чувств, невозможно установить нежные отношения ни с одним человеком, в том числе с самим собой. Пациенты говорят, что чувствуют себя нереальными, неживыми, иногда будто бы пребывают в зомбированном состоянии. Ниже на примере клинического случая Кларка (с. 51) мы рассмотрим динамику процессов дереализации и деперсонализации шизоидной личности.

Девочка со спичками никогда не будет в состоянии позвать на помощь, территория ее существования ограничена холодной тюрьмой, она ее узница. В жизни взрослого человека с шизоидной структурой характера это состояние проявляется в виде эмоциональной опустошенности и безжизненности физического тела. Состояние умерщвленности – это оборонительная мера для защиты от повторного переживания страха дезинтеграции; кроме того, оно помогает не чувствовать собственную уязвимость. С этой же целью пресекаются любые межличностные отношения и привязанности: «Этот неустранимый дефект, причиненный незрелому Эго и являющийся средоточием страха в структуре шизоидной личности, создает основную угрозу регрессивного срыва на более поздних этапах жизни» (Guntrip, 1969, p. 77).

Гантрип в общих чертах описывает процесс терапии шизоидных пациентов, и мы поддерживаем его подход: сначала создается надежный аналитический контейнер, внутри которого инкапсуляция может раскрыться, а затем в сформировавшемся рабочем альянсе прорабатывается терапевтический восстанавливающий симбиоз. На этом этапе «истинное Я… спрятанное в безопасном хранилище», обретает шанс возродиться. Если воспользоваться метафорой Гантрипа, можно сказать, что в результате успешного аналитического процесса человек получает доступ к инкапсулированному «ядру своего Я».

 

Шизоидная защита в форме инкапсуляции

Главную роль в формировании всех трех структур характера избегающего паттерна играют динамика и защиты, связанные с инкапсуляцией. Отличие состоит лишь в степени защитной инкапсуляции, которая и определяет размер ущерба, наносимого дальнейшему развитию. Инкапсуляция детей-аутистов бывает настолько глубокой, что ни о каком дальнейшем формировании характера не может быть и речи. У невротиков с таким же паттерном встречаются инкапсулированные анклавы, вокруг которых формируются укрепленные защиты.

С внутрипсихической точки зрения, инкапсуляция призвана создавать для Эго иллюзию надежного укрытия. Однако, если она слишком глубока, ощущение своего бытия и его смысл теряются. Иногда это называют «уходом в безобъектное пространство». Все пациенты с избегающим паттерном в напряженные моменты аналитической работы склонны время от времени уходить в инкапсуляцию, что не остается без последствий. Каждый такой уход стирает границу между сознанием и бессознательным, а связь с внешним миром ослабевает.

Проблемы терминологии

Как показывает практика, с обозначением феномена и диагностикой шизоидной структуры характера у клиницистов возникают некоторые трудности и расхождения. Во-первых, повод для этого дает сам термин, происходящий от слов «schism» (схизма, раскол) и «schizo» (расщепление, разделение). Таким образом, термин «шизоидный» может описывать разные явления. Но чаще всего его используют в значении «раскола» между «я» и внешним миром.

Во-вторых, существует множество диагностических категорий, которые включают определение «шизоидный». Уже начиная с публикации DSM-III (American Psychiatric Association, 1980) в целях дифференциации моделей поведения, ранее входивших в один континуум шизоидности, было введенотри отдельных диагноза. Это «шизоидная личность» (асоциальная форма адаптации); «избегающая личность» (адаптация в форме ухода) и «шизотипическая личность» (эксцентрическая форма адаптация). Наш практический опыт показывает, что такое разделение точно передает поведенческие особенности, но мало помогает в распознавании динамики и объяснении шизоидного характера. В DSM-IV психотические уровни шизоидной организации включены в диагнозы шизофрении, шизофреноподобного и шизоаффективного расстройства. Мы оставляем эти классификации в стороне, рассматривая шизоидный характер как проявление непсихотического варианта шизоидного континуума.

В-третьих, существует регулярная путаница в отношении диагнозов «шизоидное расстройство личности» и «шизофрения». С одной стороны, первое действительно часто предшествует второму; а с другой, человек с шизоидным расстройством или шизоидной структурой характера подвержен психозу ничуть не в большей степени, чем имеющий любую другую структуру характера.

В-четвертых, затруднения в диагностике шизоидной структуры характера или шизоидных анклавов связаны с намерением носителя этого характера оставаться незаметным или даже «исчезнуть» из поля взаимодействия с окружающими, скрывшись в защитной инкапсуляции.

Следует отметить, что наличие дезориентирующего множества диагностических терминов по данной теме приводит к тому, что клиницисты нередко считают, что шизоидные структуры характера встречаются исключительно у психически недееспособных людей. В результате эти характерологические проблемы остаются недоисследованными и у пациентов, и у терапевтов, да и в обществе в целом. Мы приводим несколько клинических случаев, иллюстрирующих шизоидную динамику более подробно. Клинические случаи представляют собой комбинированные истории, в них изменены реальные имена и обстоятельства.

 

Кларк: безупречный, замороженный и одинокий семьянин

Некоторые шизоидные пациенты очень разговорчивы и охотно делятся своими историями, снами и образами. Другие, напротив, молчаливы; за час не произнесут ни слова. Молодой хирург по имени Кларк, обратившийся за терапевтической помощью, относился как раз ко второй категории. Пациент состоял в браке и воспитывал троих дочерей. На первых сессиях царило молчание, и физически ощущался страх, о котором вслух не говорилось. Отзеркаливание этого бессознательного страха не дало никаких результатов; Кларк не осознавал этого состояния в самом себе. Так мы сидели часами. Внешне он являл собой эталон безупречного профессионала; его персона была безукоризненна, но в ней не было жизни. Движения были выверенными и очень скованными. В некотором смысле он казался неживым.

Прошло немало почти бессловесных сессий, прежде чем между нами установилось какое-то доверие. История Кларка раскрывалась очень медленно. Я узнала, что он начал терапию из-за того, что на работе у него уже не раз возникали стычки с коллегами, и это указывало на определенные разногласия, которые он не желал замечать. Накопившиеся на столе у заведующего «докладные» свидетельствовали о его неспособности наладить отношения с сослуживцами. Такое явное подтверждение его неадекватности стало для Кларка горьким прозрением; ему всегда легко давались и учеба, и карьера. И, похоже, у него действительно не было опыта, который позволил бы ему задуматься над имевшимися у него проблемами в межличностных отношениях. Он сказал мне, что его злит несогласие другого, содержащее оценочный подтекст, при этом его гнев был каким-то «бесплотным» и интеллектуализированным. Согласно его представлениям о нормах общения, гнев был нормальной реакцией, возникающей в рабочих ситуациях. Хотя он и мог описать свой гнев, слова сами по себе были пусты. Зато он беспрестанно говорил о том, какими «пустыми, бесполезными, поверхностными» казались ему отношения с заведующим отделением. Это ощущение пустоты и бесполезности было ему хорошо знакомо.

Анализ длился уже год, когда Кларк несмело признался в том, что его жена не удовлетворена их отношениями, о чем она не так давно сообщила ему. Жена Кларка состояла в правлении нескольких благотворительных организаций. Некоторое время тому назад она посетила несколько семинаров по личностному росту и почувствовала потребность в эмоциональной близости, которая, по ее ощущению, отсутствовала в их браке. Кларк встревожился: брак был важен для него. Когда я спросила, что же, по его мнению, имела в виду жена, он предположил, что речь, скорее всего, шла об их сексуальной жизни. Сексом они занимались регулярно, но как-то механически. Он подозревал, что и здесь причину проблем следовало искать в его эмоциональной «закрытости». Адаптация в форме изоляции порождала у него крайне амбивалентное отношение к чувству близости.

Следует отметить, что очень важно удерживать фокус внимания на происходящем внутри терапевтической пары. Поскольку в работе с шизоидными пациентами аффект проявляется очень скудно, то возникает соблазн сместить терапевтический фокус с трудных взаимодействий, происходящих в ходе сессии, на проблемы, с которыми пациенты сталкиваются в отношениях с другими. Человек с избегающим паттерном испытывает такую же потребность в зависимости, как и любой другой человек, но, оказываясь в ситуациях, предполагающих близость или интимность, он переживает страх поглощения и дезинтеграции. Может показаться, что, сместив фокус с терапевтического взаимодействия на личное, выходящее за пределы аналитического контейнера, терапевт испытает чувство облегчения, однако следует помнить, что у таких пациентов трудности в отношениях обусловлены шизоидной защитой, которая как раз и проявляется в уходе и непроницаемости, а именно она и нуждается в непосредственной проработке, чтобы процесс формирования психической структуры мог возобновиться.

Иногда отношение Кларка ко мне было сверхбдительным, а иногда я чувствовала себя предметом комнатной обстановки. Работая с детьми, британский аналитик Френсис Тастин заметила, что часто для инкапсулированных детей, за которыми она наблюдала, она была «пустым местом». Когда мы обращаемся к нашим пациентам, а наши слова пропускают мимо ушей, чрезвычайно важно не позволить им стереть, уничтожить нас таким образом. Нам необходимо найти способ обозначить свое присутствие, снова привлечь внимание пациента, чтобы сессия была заземлена в реальности терапевтических отношений, а не только в содержании его бессознательного.

Поскольку я удерживала фокус на взаимодействиях, разворачивающихся в комнате, а не переключалась на проблемы его брака, Кларк стал все охотнее рассказывать о себе и своей жизни. Неважно, наполняло ли кабинет молчание или рассказы о никчемных, пустых отношениях, для меня все равно оставалось в нем совсем мало места. Кларк был далеким и отстраненным и тогда, когда молчал, и тогда, когда говорил. На этом этапе терапии я уже распознала и смогла описать Кларку, каким образом он отстраняется от контакта. И этот уход я интерпретировала как защиту. Часто он выказывал откровенное безразличие к моим комментариям. Часто, как мне казалось, он пребывал в состоянии транса, его внимание, очевидно, было захвачено бессознательным. Со временем я стала останавливать его, если во время своих монологов он игнорировал мои комментарии, и спрашивала, что, по его мнению, только что произошло между нами. Поначалу он говорил, что не знает. Но я неустанно задавала этот вопрос на протяжении нескольких месяцев. Часто он отвечал, что даже не слышит моих слов. Иногда признавался, что ему было неинтересно то, что выносилось мной на обсуждение; но постепенно в нем все же проснулось любопытство к моим словам. У нас сложилась определенная модель взаимодействия: когда он говорил, не обращая на меня внимания, я намеренно постукивала по ручке стула, приговаривая: «Кларк, в этой комнате два человека». Сначала эти моменты вызывали напряжение, но затем приняли форму шутливого противоборства.

Казалось, что благодаря схеме «вызов–соединение» инкапсуляция Кларка в достаточной степени ослабевала и мы становились более реальными друг для друга. Он стал чаще видеть сны, начал понимать, насколько был отгорожен от окружающих. Постепенно Кларк научился отслеживать моменты, когда ощущал, что отрезан от самого себя, закрыт для контакта, когда действует, как «пустая бездушная машина». Когда он приходил на сессии, имея более серьезный настрой и намерение, то признавался, что чувствует себя все более незащищенным в жизни. Сейчас, по-настоящему ощутив свою ранимость, он мог описывать периоды, когда воспринимал себя нереальным или неживым. Он был потерян для мира и для самого себя. Во время длительных периодов дереализации ему обычно снилось, что он заперт в морозильной камере в педиатрическом отделении больницы, что его тело рассеяно в воздухе подземной пещеры, что он не может попасть домой и остается на подъездной дорожке в саду. На сессиях мне приходилось быть очень терпеливой и чуткой, чтобы помочь Кларку снова почувствовать себя живым и соединиться с самим собой.

Напряженные периоды дереализации и деперсонализации были мучительными и пугающими для Кларка. Мы постарались выяснить, что же играло роль пусковых механизмов для этих состояний. Как обнаружил Кларк, иногда они возникали после сессий, а в ряде случаев их причиной служила неблагоприятная обстановка на работе. Сессии шли тяжело: он часто выпадал из взаимодействий, уходя в себя полностью. Лишь после более тщательного анализа он понял, что периоды дереализации наступали, когда он неосознанно соприкасался со своей травмой.

Однако самой большой неожиданностью для Кларка стало открытие, что иногда состояние оцепенения наступало вследствие близкого общения. Он начал осознавать, какой угрозой был для него близкий контакт и в жизни, и на сессиях. Как только он смог понять, в чем состояла его проблема, мы приступили к поиску источника его страхов. Выяснилось, что иногда его эмоционально замкнутое, холодное поведение было реакцией на страх быть поглощенным другими. На этом этапе терапии в его снах и фантазиях появились образы обвивающих скользких щупальцев, гигантских удушающих грудей, а затем образ его собственного тела, утратившего границы.

Шизоидная личность живет с ощущением того, что ее индивидуальность и базовое чувство безопасности постоянно подвергаются угрозе со стороны внешнего мира. Шизоидный человек, чтобы защититься от окружающих, которых он часто воспринимает как требовательных и вторгающихся, использует уход от межличностного контакта и бегство в мир фантазий, потому что зрелые защиты у него не сформированы, а имеющиеся – недостаточны для сохранения целостности Эго. Коллапс неустойчивого Эго вполне реален при возникновении угрозы поглощения. За ним может последовать период психической дезинтеграции. В отличие от поглощения покинутость воспринимается человеком с шизоидным расстройством или шизоидной структурой характера как гораздо меньшая опасность.

Кларк описывал периоды утраты себя как «падение в холодную пустоту, где никого нет, ничто не имеет значения, ничто не имеет смысла». Он мог пребывать в таком состоянии неделями. Когда он научился лучше распознавать его и чувствовал, что снова в него погружается, то сразу обращался ко мне за помощью. За несколько лет терапии длительность периодов, когда он ощущал себя потерянным, значительно сократилась. При разрушении шизоидной защиты архетипическая угроза для пациента существенно возрастает. Когда частота обращения к инкапсуляции уменьшается, начинают проявляться неопосредованные архетипические аффекты. Ранее неосознаваемые примитивные аффекты ярости, ужаса и отчаяния проступают и в анализе. Одновременно с появлением грубых аффектов тело все больше наполняется примитивной энергией и становится отзывчивым. Пробуждение таких физических ощущений, как боль и удовольствие, может сильно осложнить жизнь человека, который прежде был инкапсулирован. Неожиданно высвободившаяся сексуальность, запущенные проблемы со здоровьем и способность совершать деструктивные действия вышли на первый план в моей работе с Кларком. Чувствовать ожившее тело – и страшно, и интересно.

Выдержав вместе все аффективные и соматические бури, мы заметно продвинулись вперед в нашей работе. Кларк осознал, насколько важны были для него наши отношения. Из-за нехватки связного переживания себя он начал проецировать на меня свое пока еще не пробудившееся ощущение целостности, а также способность жить полнокровной, содержательной жизнью. Он воспринимал меня как воплощение надежности. И так как я приобретала для него все большую значимость, у него появился страх потерять меня. Ему приснилось, что, придя в мой офис, он обнаружил, что я съехала. В сновидениях офис его нового аналитика располагался в пустом подвале, а у самого терапевта были длинные острые ногти и колючие волосы.

«Растопить лед» – именно эту метафору мы использовали ранее в этой главе, когда речь шла о проработке ледяной непроницаемости шизоидной защиты. Эту ригидную защиту можно разрушить, научив пациента признавать эмоциональную потребность в обращении к другому. Кларка постепенно заинтересовала перспектива курировать интернов в больнице. Медленно в нем пробуждался интерес и к самому себе: кто он и что ему важно. Он решил изменить эстетический облик своего дома, что удивило и обрадовало его. Он всегда перекладывал заботы о доме и детях на жену, но, как оказалось, у него были собственные представления о том, как можно разнообразить их жизнь. Обретая способность принимать свои чувства и понимать ощущения, он сумел наладить отношения в семье. Жена и дочери были довольны. По-прежнему переживая периоды дереализации, он хотя и маленькими шажками, но продвигался глубже в пространство людей. Его жизнь обогатилась благодаря тому, что он отважился войти в мир домашних и семейных отношений. Открыв свои сокровища свету, он позволил солнцу согреть их.

 

Терапевтические размышления: инкапсуляция, довербальный ужас и защитные паттерны

Подстраиваться под изменчивый ритм отношений в работе с Кларком было нелегко. Казалось, что сейчас он здесь, а в следующий момент уже «исчез». Гарри Гантрип описывает шизоидный паттерн как «программу входа-выхода» (Guntrip, 1969, р. 36): человек то присутствует в отношениях, то вдруг исчезает из них. Хотя Кларк научился достаточно быстро откликаться на мое присутствие и комментарии, он мог свалиться в переживание пустоты, если мне не удавалось вовремя отреагировать. Мои оплошности в эмпатическом реагировании на ранних этапах терапии приводили к тому, что Кларк мог чувствовать себя «потерянным» или «нереальным» в течение нескольких недель. Наша связь часто напоминала мне тонкую паутину, соединяющую края огромной пропасти, пролегающей между нами.

На ранних стадиях анализа Кларк был немногословен в описании собственного опыта. На сессиях он в основном молчал и, уходя, выглядел подавленным. Тогда мне казалось, что в одной комнате со мной заперто маленькое дикое животное, которое сидит в углу и дрожит. По своему качеству тишина в кабинете никогда не была спокойной, напротив, она была наполнена ужасом. В случае с Кларком этот примитивный архетипический ужас был всепроникающим и неосознаваемым. Действительно трудно выразить словами довербальные переживания. Если ребенок с шизоидным паттерном воспринимает угрозу как совершенно непреодолимую, в нем тут же просыпается страх дезинтеграции. В результате может наступить паралич внутрипсихических и межличностных процессов. Когда ребенок встревожен и напуган, его аффективное и соматическое развитие приостанавливается, как бы застывая в страхе. В курсе терапии Кларк учился сначала осознавать, а затем передавать словами испытываемое им страдание.

Не слышать, не помнить и не обращать внимания – во всем этом может проявляться шизоидная инкапсуляция. «Демонтаж внимания» – такое описательное выражение использует Мельцер, объясняя способность шизоидного ребенка отгораживаться от воспринимаемой угрозы. Подробно описывая признаки инкапсуляции, он указывает на «способность сознания выпадать из существования» (Meltzer et al., 1975, p. 6–29). Майкл Эйген, говоря об этом же явлении (Eigen, 1986, p. 112), вводит свой термин «помутнение». Оба термина – «демонтаж внимания» и «помутнение» – точно определяют неспособность Кларка помнить или обращать внимание на наши взаимодействия при наличии переживаемой угрозы. Такие защиты в форме когнитивного дистанцирования также служат целям сдерживания примитивных аффектов.

Кларк так описывал периоды дереализации: «В прошлый четверг я не почувствовал свою кожу, а затем выпал из реальности» или «Кажется, что моя жизнь нереальна, а тело принадлежит другому человеку». Деперсонализация и дереализация – это состояния бытия, переживаемые на стадии примитивного ухода, который предшествует декомпенсации. Когда человек чувствует, что не живет в собственном теле, а сама жизнь не реальна, он изо всех сил цепляется за ощущение своего Я.

Уход в мир фантазий происходит, когда зрелые защиты не сформированы, а имеющиеся – недостаточны, чтобы сохранить целостность Эго. Шизоидный человек с более развитым Эго вполне способен использовать проекцию, идеализацию и обесценивание. Умственные способности и воображение шизоидных пациентов позволяют им особенно умело применять интеллектуализацию. Именно ее без проблем использовал Кларк. Он был человеком умным, сложным, оригинально мыслящим. Поскольку у него не было возможности напрямую контактировать со своими чувствами и телесными ощущениями, то мир интеллекта стал для него тем убежищем, где он прятался.

По мере того как наши отношения с Кларком углублялись, шизоидные защиты ослабляли хватку, Эго становилось сильнее, а душа заметно ожила. Примитивные архетипические аффекты ужаса и ярости прорвались в анализ. Проявление таких мощных аффектов может оказаться неожиданностью как для терапевта, так и для пациента. Благодаря тому, что мы вместе проработали эти сильные эмоциональные выбросы, у Кларка сформировалось более гибкое Эго и он смог жить более активно и в большей соотнесенности с другими. Высвобождение либидо привело к раскрытию аутентичного Я. Поскольку психическое содержание, проявившееся внутри и за пределами инкапсуляции, было контейнировано и трансформировано в контексте аналитических отношений, установилась связь с неиссякаемым инстинктивным источником.

Перенос и контрперенос

Шизоидные пациенты могут напоминать оленя, попавшего в свет автомобильных фар. Они часто воспринимают терапевта как человека, который причинил или может причинить им боль. Это архетипический перенос, уходящий корнями в примитивный ужас. Возможно, придется выносить долгие периоды молчания, пока пациент не интернализует переживание безопасности. По причине своей изолированности и отчужденности такие люди имеют мало опыта интеграции в неугрожающие отношения. Страх эмоционального или физического поглощения слишком силен, поэтому им очень непросто справиться с напряжением, которое неизбежно возникает в терапевтических взаимодействиях.

Эти обстоятельства существенно влияют на создание условий для формирования переноса у шизоидных пациентов. Когда терапевт воспринимается как постоянная угроза их благополучию, недифференцированный архетипический перенос может принимать разные формы: огромной окутывающей ведьмы-матери, снежной королевы с развратной улыбкой, обольстительной злобной вампирши. Переход от первоначального архетипического переноса к более личному очень пугает, но именно он может медленно вывести из внутреннего мира воображения к человеческим слезам и близкому контакту. Способность воспринимать терапевта не как навязчивого, а как доброжелательного и предупредительного человека возникает далеко не сразу, но именно она помогает ослабить ощущение подавляющего физического и эмоционального пренебрежения или посягательства. Образы, населяющие перенос, эволюционируют в ходе терапии, помогая личностной интеграции и развитию способности к самовоплощению. И этим благотворное воздействие переноса на психические процессы человека с шизоидной структурой не исчерпывается.

Проявление терапевтом из благих намерений теплоты и беспокойства на самых ранних этапах анализа может быть воспринято как угроза затопления и в итоге оказать разрушающее воздействие на формирование рабочих отношений. Шизоидные пациенты нуждаются в эмоциональном пространстве. Только при плавной модуляции от одного аккуратного взаимодействия к другому начинают постепенно выстраиваться доверительные отношения, а живой интерес терапевта будет восприниматься пациентом более терпимо, закладывая основу, которая в дальнейшем позволит ему разжать тиски инкапсуляции. С другой стороны, раннее сопротивление переносу может проявляться в отстраненных и ироничных репликах пациента, в которых обнаруживается попытка выстроить непроницаемый барьер во взаимодействии с терапевтом. Хотя изначально этот барьер сооружается с намерением защитить Я от гибельного поглощения, в дальнейшем он мешает восприятию реальности и препятствует формированию переноса. Как уже говорилось ранее, отчужденность и есть та самая защита, которая должна быть демонтирована, чтобы процесс мог двинуться дальше.

Дефицит эмоциональных ресурсов у шизоидного пациента и кажущееся отсутствие интереса к взаимоотношениям могут навести терапевта на мысль, что пациент подавлен. Мы знаем по собственному опыту, что многим шизоидным пациентам часто ставят неверный диагноз – какую-нибудь разновидность депрессивного расстройства. Однако в случае шизоидной инкапсуляции отсутствует характерный для депрессии мрачный тон вины. Неспособность выражать чувства, пустота и вялая экспрессия свидетельствуют о шизоидной структуре характера. Шизоидный человек может впасть в депрессию, например, пережив утрату, но ограниченный аффект и депрессия – это не одно и то же.

Неверное диагностирование депрессии у человека с шизоидной структурой характера может направить клинициста по ложному пути в рабочих взаимодействиях и интервенциях. Подлинный шизоидный дистресс – особое явление, и его легко проглядеть из-за маскирующего действия характерологической защиты. Следует учитывать, что любое внешнее отвержение уводит пациента в привычное ему холодное и пустое место – в бесплодный, безобъектный и нереальный ландшафт, лежащий в самой основе шизоидной структуры характера. Эта особая архетипическая территория может быть представлена в образах бездны, бескрайних холодных пространств или пожизненного заточения в больничной палате. Опыт переживания пустоты сопровождает шизоидную личность с самого раннего детства.

В контрпереносе терапевт может испытывать разнообразные чувства в отношении шизоидного пациента. В какой-то момент, хотя и в меньшей степени, он может почувствовать отчужденность по отношению к нему, а также к собственному аффекту. Трудности шизоидной личности в вербальной передаче своего аффективного опыта вкупе со страхом поглощения и защитной отчужденностью могут спровоцировать терапевта выйти из контакта, отдаться собственным грезам, став «контротрешенным». О шизоидных пациентах бывает очень трудно заботиться. Невыносимо долгое молчание, неспособность описать переживаемый дистресс, минимум умений поддерживать контакт – все это приносит терапевту мало удовольствия, лишая оптимизма и уверенности в успехе работы. Стараясь невольно компенсировать недостаток контакта, демонстрируя повышенный интерес или давая советы, терапевт вскоре оказывается в затруднительном положении. Любая попытка установить связь, выступая в роли опекуна или покровителя, дает обратный эффект. И только анализ контрпереносных реакций с их последующим разъяснением сначала себе, а потом пациенту является ключевым моментом в работе с шизоидной личностью. Другая контрпереносная реакция возникает из неосознаваемой очарованности ееинтеллектуальным богатством, что приводит к негласному соглашению с ней. Терапевт начинает чувствовать исключительную одаренность своего пациента, которую не в состоянии оценить другие. Такой сговор доставляет пациенту немалое удовольствие, поскольку освобождает его от напряженной работы над отношениями во внешнем мире, но он как бы вновь оказывается в тупиковых отношениях с опекающим и недалеким родителем.

Еще один вариант контрпереноса заключается в моральном осуждении пациента за его интерес к жестокости и насилию. Для клиницистов, не знакомых с шизоидным ландшафтом, может стать неприятным открытие того, насколько кротость шизоидной личности контрастирует с ее тягой к наблюдению за всем, что связано с насилием и страданием. Пациент с увлечением смотрит фильмы ужасов, читает детективные истории, основанные на реальных событиях, следит за сводками военных действий и криминальной хроникой. Однако этот интерес вполне объясним. В природе шизоидной личности заложено быть осторожным, бдительным и готовым немедленно скрыться в случае угрозы. А для этого не помешает знать об опасностях внешнего мира как можно больше. Терапевты склонны идеализировать сферу имагинального в своих шизоидных пациентах, во многом потому что их собственные шизоидные элементы остаются неопознанными и непроработанными. Они также провоцируют некоторые контрпереносные реакции, а именно отстранение при столкновении с мощным аффектом; «провальные» эпизоды в рабочей коммуникации; бегство в грезы прямо на сессии, благодаря чему можно «переждать» обсуждение неудобной для себя темы. Непроанализированная идеализация имагинальной сферы может завести терапию в тупик, равно как и неопознанная шизоидная инкапсуляция у пациента и аналитика, парализующая их способность поддерживать связь друг с другом. Оба ее участника, подобно девочке со спичками, оказываются в заснеженной архетипической реальности, не в состоянии ощутить эмоциональное тепло или обратиться за помощью.

 

Архетипический ландшафт шизоидной дезинтеграции: невыразимый ужас, черная дыра и то, что лежит за пределами человеческих отношений

В психоаналитической литературе два образных термина передают переживания шизоидного человека, приближающегося к декомпенсации: «невыразимый ужас» и падение в «черную дыру». Термин «невыразимый ужас» был введен Карен Штефен в 1941 году для описания крайней степени тревоги в раннем детстве. Позднее Бион стал использовать термин «невыразимый ужас» в более узком значении, описывая переживания ребенка в ситуации, когда матери не удается контейнировать его тревогу (Bion, 1967). Некоторые теоретики используют этот термин при описании безмолвного переживания жуткого и таинственного ужаса, предшествующего шизоидной дезинтеграции (Grotstein, 1982; Eigen, 1986; Tustin, 1990). «Невыразимый ужас» как состояние включает в себя: глубокую беспредметную тревогу перед вступлением в опасную и неизведанную область; жуткое предчувствие неизбежной гибели и полного исчезновения. Без контейнирующего при сутствия чуткого опекуна, «невыразимый ужас» так и остается для ребенка примитивным нуминозным переживанием, которое в нетрансформируемом виде практически непереносимо.

Образ «черной дыры» передает ощущение катастрофического разрыва связности Я, возникающее в результате тотальной имплозии – Эго коллапсирует и падает в безобъектную бездну. Почва уходит из-под ног, и человек больше не может ощущать себя живым. В этом состоянии «черной психотической депрессии» идентичность, сознание, способность к осмыслению опыта исчезают в пространстве архетипической реальности.

Отступая от жизни, человек рискует проскочить некую «критическую точку», после которой мощная энергия бессознательного необоримо затягивает его во внутрипсихический вихрь, уносящий на другую сторону – в шизоидный ландшафт. Теперь он наглухо закрыт от жизни; неспособный бороться, он не находит никакого смысла в своем существовании, а любые проблески надежды – лишь давнее и почти уже исчезнувшее воспоминание. Образно выражаясь, катастрофа шизоидной дезинтеграции заключается в распаде человеческой жизни на мельчайшие частицы, которые затем неумолимо засасываются «черной дырой». В астрономии гравитационный коллапс происходит, когда исчерпавшая свои ресурсы звезда сжимается, проваливается в себя, превращаясь в «черную дыру» – космическое тело с гравитацией такой силы, что даже свет не может покинуть его пределы, как и любые объекты, попавшие в поле его притяжения. Последние минуты жизни звезды и ее последующий коллапс – это удачная метафора, описывающая процесс шизоидной дезинтеграции. Подобно коллапсирующей звезде, человек проваливается сам в себя, втягиваясь в ледяное небытие, где нет ни света, ни смысла, ни надежды. Леденящий душу страх дезинтеграции не является исключительно патологическим по своей природе. На первом году жизни сознание только-только начинает дифференцироваться от бессознательного. И любой ребенок живет в состоянии зависимости от опекуна, который может присутствовать или отсутствовать, проявлять заботу или быть безучастным. Ребенок неминуемо переживает моменты, когда воспринимаемая им угроза вызывает сильное беспокойство и беспомощность, он не может вербально сообщить о своих потребностях или о собственном дистрессе. В таком состоянии ребенок нуждается в поддержке и успокоении со стороны другого, который мог бы контейнировать его переживания. Когда же травма воспринимается как катастрофическая, а опекун не в состоянии вынести испытываемый ребенком страх, в действие вступают защиты Самости, предотвращающие сокрушительную психическую дезорганизацию. Нередко в периоды стрессов, внезапных перемен или в процессе трансформации взрослые люди вновь переживают катастрофическое беспокойство.

Именно в такие моменты мы все подвержены переживанию примитивного страха дезинтеграции, который в определенном смысле является частью жизни. И тотальная защита от соприкосновения с ним может невольно способствовать потере контакта со всем живым и внутреннему опустошению. Если же с этим архетипическим переживанием удается установить связь и исследовать его, оно способно привнести особенный смысл в нашу жизнь. Тревожные состояния и глубинные раны не только причиняют страдания, но и способны стать инструментом внутреннего воссоединения. Время от времени осматривая свои болезненные раны, человек может обрести путь к познанию великой тайны.

 

Страх дезинтеграции и нуминозный потенциал

До сих пор мы рассматривали невыразимый ужас и энергетическое втягивание во внутрипсихическую черную дыру с психологической точки зрения. В религиозном смысле ощущение неописуемого ужаса и темных вихрей указывает на присутствие божественного (numinosum) и имеет глубокий духовный подтекст (Otto, 1923). Всеохватывающее переживание инаковости духа обладает силой, которая способна одновременно как наполнить нас глубинным ощущением смысла, так и уничтожить нашу человеческую природу. Люди всегда интуитивно чувствовали, что за пределами сознания существует некий непостижимый мир; иногда его называют трансцендентным или трансперсональным, а иногда сверхъестественным. Когда человек с истощенными ресурсами, использующий уход в качестве основной защиты, помещает себя в капсулу, отгораживаясь от жизни, можно сказать, что он вступает в непостижимый мир богов. Книга Бытия гласит: «…и вступили они в темные глубины, что прежде самого творения» (Jerusalem Bible, 2000). Инкапсуляция – это неестественное состояние бытия – тяжкий проступок, имеющий губительные последствия. Уход, который предназначался для временной защиты – чтобы уберечься и успокоиться, – быстро становится ледяным, изолирующим, темным и потенциально смертоносным.

Тяжелая судьба человека, совершающего опасное погружение во внутренний мир, является той архетипической темой, которая чаще всего встречается в фантастической литературе, сказках и мифах. Если травма и инкапсуляция случаются прежде, чем сознание обретает способность дифференцироваться от бессознательного, структурная целостность оси Эго–Самость нарушается и Эго оказывается отлученным от живо го источника психической энергии. Теперь человек не только не может добиться исполнения своих желаний, но даже не в состоянии понять, чего хочет. Шизоидная инкапсуляция наглухо отгораживает человека от мира отношений, удерживая его в плену духовного ландшафта. Покинутая и неспособная обратится за помощью, девочка со спичками находит свое смертельное утешение в духовном мире (Donahue, 1995), куда ее заманивает архетипическая бабушка и где живой человек существовать не может.

 

Избегающий паттерн отношений и невоплощенное Я

Ранее мы уже упоминали о скудном аффекте и слабом контакте с телом, характерных для шизоидной личности. В действительности такая ситуация свойственна избегающему паттерну в целом. Д. В. Винникотт пишет, что процесс пробуждения души разворачивается в теле, благодаря тому, что достаточно хорошая мать «нянчит и выхаживает» свое дитя в первые месяцы его жизни. Чувствуя прикосновение, ощущая кожу как вместилище и границу своего Я, ребенок обнаруживает, что мать отделена от него и в то же время имеет с ним общность и отношения. «Поскольку мать вновь и вновь знакомит сознание и душу ребенка друг с другом», безличная архетипическая реальность постепенно становится персонифицируемой, обретая индивидуальность и внутреннее присутствие в ребенке (Winnicott, 1971, р. 271). «Нянча и выхаживая», мать помогает своему ребенку постепенно развивать чувство собственного Я и способность воспринимать другого как самостоятельную целостность. Теперь, ощущая себя отдельным от матери и воспринимая других целостными, он более не нуждается в примитивных защитах, таких как расщепление, отрицание или уход. Как только Самость получает возможность воплощения, Эго обретает дом и оживает в ребенке, создавая основу для формирования уверенности, доверия,независимости и любви.

Во взрослом состоянии люди с шизоидной структурой характера часто сталкиваются с мучительной проблемой отчужденности от собственного тела и страхом сексуальной близости. Теодор Миллон отмечает, что в случае шизоидного расстройства личности «биологическая основа некоторых влечений, таких как секс и голод, особенно слаба» (Millon, 1981, р. 273). Нэнси Маквильямс поддерживает мнение о том, что шизоидные люди могут быть сексуально апатичны; «несмотря на то, что они вступают в отношения и испытывают оргазм… некоторые из них проявляют страстное желание лишь по отношению к недостижимым объектам, испытывая при этом непонятное равнодушие к объектам, находящимся рядом» (McWilliams, 1994, р. 193). Партнеры шизоидных людей иногда жалуются на их механическое или отстраненное поведение во время занятий сексом. В сексуальных отношениях шизоидный человек стремится ощутить безопасность, близость и чувственную свободу, но боится поглощения и пугающей регрессии в примитивное пассивное состояние, которое может вызывать сексуальная близость. Компромиссом становится равнодушное и отрешенное отношение к сексуальному желанию и его механическая разрядка. Описывая сексуальные проблемы шизоидного человека, Гантрип цитирует слова одного пациента: «Я чувствую, что не должен желать грудь моей жены, да и вообще какого-либо удовольствия. Половой акт должен быть чисто механическим. [Дело в том, что] я боюсь отпустить себя и позволить вам помочь мне» (Guntrip, 1969, р. 159).

В следующей главе мы рассмотрим, почему боятся и как защищаются от регрессии во время холодных и пустых шизоидных состояний контрзависимые нарциссические и обсессивно-компульсивные личности. Этот пустынный ландшафт в самом деле не то место, куда хотелось бы попасть. Прочные нарциссические и преневротические защиты, собственно, воздвигаются для того, чтобы уберечься от болезненной и пугающей регрессии в безобъектное пространство. Человеку с шизоидной структурой или шизоидными анклавами эта регрессия грозит психозом.

Джоанн: в поисках духовной опоры

Человек нуждается в развитом Эго, чтобы договариваться с архетипическими мирами. Никакой дух нельзя назвать добрым, если он подчиняет себе человека. В финале сказки Ганса Христиана Андерсена «Девочка со спичками» любимая покойная бабушка появляется в сияющем ореоле спасительницы и заманивает девочку в царство духа. Но в данном случае речь не идет о какой-либо духовной трансформации маленькой героини. Желание обрести поддержку вне человеческих отношений приводит к тому, что с каждой сожженной спичкой девочка оказывается во все большей власти архетипической реальности. И пока в своем воображении она вместе со своей призрачной бабушкой возносится на небеса, ее тело просто замерзает в снегу. Неосознаваемая притягательность власти ума и воображения оборачивается серьезной опасностью для человека с шизоидной структурой характера. И если он действительно хочет прожить земную, человеческую жизнь, ему необходимо все время помнить, насколько обольстителен и опасен мир архетипического духа.

Одна пациентка, пришедшая на анализ, имела жесткую шизоидную структуру характера. Джоанн отправилась на западное побережье в духовный центр гармонизировать ауру и изучать ченнелинг[1]. Она была уверена, что эта практика приведет ее к свету. Но чуда не случилось, напротив, она почувствовала, что ее жизнь становится все более ограниченной, а она сама все более несчастной. Она порвала с семьей и начала постепенно отдалялась от друзей. В анализ она вступила с четко поставленной целью – разобраться в том, какие детские паттерны ограничивают ее духовное развитие. В течение следующих нескольких лет мы разгадывали тайну детских переживаний, которые увели ее из полноценной вовлеченности в жизнь и направили в холодные объятия изолированного духа.

У некоторых из нас есть клинический опыт работы с людьми, которые искали духовный и религиозный смысл жизни, и этот поиск серьезным образом сказался на их повседневной жизни. Если не иметь в качестве противовеса хотя бы немного развитое Эго, глубокое вхождение в мир образов бессознательного может вытянуть человека из жизни. Когда божественное идеализируется как всемогущее, любящее и щедрое, слишком легко вообразить, что сдаться на милость этому бытию и есть духовный прогресс. Однако любая архетипическая одержимость – это предвестник будущей катастрофы. В некоторых духовных кругах говорят так: «Чтобы выйти за пределы Эго, нужно иметь его».

Джоанн рано разочаровалась в матери. Уже став взрослой, она поняла, что мать серьезно страдала от депрессии и даже несколько раз попадала в больницу по причине психотического срыва. От отчаяния и одиночества Джоанн потянулась к отцу в надежде ощутить связь, которая могла бы быть, но не сложилась у нее с матерью. Отец был человеком незлым, но холодным и отчужденным. Такое стечение обстоятельств привело к тому, что любовь Джоанн к отцу приняла форму идеализации, которая в дальнейшем распространилась на образ Бога-Отца. Уйдя в церковь и погрузившись в духовную практику, Джоанн вела жизнь, полную лишений и одиночества. В ходе нашей работы ей приснилась серия снов, в которых божественное существо учило ее летать и вовлекало во все более невероятные приключения «в вышине». Тем временем ее будничная жизнь продолжала рушиться. Она пережила несколько кратковременных психотических приступов, которые сильно напугали ее.

Затем ей приснился еще один сон о Боге, испугавший ее. Бог увлек Джоанн в новое приключение-полет за облака, за пределы атмосферы. Там она стала задыхаться. Бог вывел ее в открытый космос, где было красиво, безмятежно и оченьочень холодно. В какой-то момент она посмотрела вниз на свое тело и увидела, что ее кожа покрылась инеем, а сама она начала синеть. Джоанн проснулась в ужасе и решила обсудить этот сон на сессии. Когда мы разобрали его, она заплакала, осознав, что, посвящая все больше времени молитвам, она перестала заботиться о своем теле и о своем доме. Эти оттаявшие слезы обозначили точку возврата из духовной практики, которая в своем крайнем проявлении лишила ее человеческой вовлеченности в жизнь.


Шизоидная структура

 

            Первая структура характера /первая в том смысле, что в ней основное отсечение жизненной энергии происходит раньше, чем во всех остальных/ называется шизоидной структурой. Она характерна тем, что первое травматическое переживание имело место до рождения, во время его или в первые дни жизни.Травма обычно связана с некоторой враждебностью, воспринятой непосредственно от родителей, например с родительским гневом, с нежеланием иметь ребенка, или с такой родовой травмой, как эмоциональная оторванность матери от ребенка и ощущение ребенком отверженности. Диапазон подобных событий велик; малейшая разъединенность с матерью для одного ребенка может оказаться очень болезненной, тогда как на другого может не оказать никакого влияния. Это связано с природой приходящей души и с той задачей, которую она избрала для себя в этой жизни.

            Естественная энергетическая защита, применявшаяся на этой стадии жизни в случае подобной травмы, — это просто уход обратно в духовный мир, из которого душа пришла. Эта защита развивается и применяется таким типом структуры характера до той стадии, когда человеку становится очень легко удалиться в некоторый «запредел», находящийся в духовном мире /см.рис.12-3/. Такая защита становится привычной, и человек пользуется ею во всякой ситуации, когда ощущает угрозу. Чтобы компенсировать эту защиту через уход, он пытается удерживаться на личностном уровне. Его основной недостаток — страх того, что он не имеет права на существование. В общении с другими людьми, будь то врачи или друзья, он будет говорить безличностным языком, в абсолютных категориях и будет склонен к интеллектуализации. Это вызывает еще более сильное переживание оторванности от жизни и неправильного существования.Обращаясь за лечением, он главным образом жалуется на страх и беспокойство. Процесс лечения направлен на то, чтобы он пришел к следующему заключению: чтобы осознать себя существующим, я должен ощутить единство; ему же представляется: чтобы выжить, он должен расщепляться. Итак, у него проявляется негативная склонность к раздробленности. Это создает двойственное переплетение: «Существовать — значит умирать». Чтобы разрешить эту проблему в ходе лечения, ему необходимо укрепить границы, определяющие его как он есть, и ощутить свою силу в физическом мире.

            Когда в процессе лечения пациент перестает быть для врача «послушным малым» и включается в работу, первым затронутым слоем личности будет осуждающая ее частица, иногда называемая личиной, которая говорит: «Я отвергну тебя прежде, чем ты отвергнешь меня». После работы по углублению в личность основные эмоции, иногда называемые низшим «Я», или тенью «Я», говорят: «И ты тоже не существуешь». Затем, когда приближается развязка, проявляется более высокоразвитая часть личности, иногда называемая высшей энергией, или высшим «Я» личности, чтобы утвердить: «Я реален».

            Люди с шизоидным характером могут легко оставлять свои тела и делают это довольно регулярно. В результате этого тело представляется комбинацией раздельных частей, не обладающих устойчивым единством и не интегрированных. Такие люди обычно высоки и худы, но в некоторых случаях могут иметь и грузные тела. Тело склонно находиться в напряжении. Суставы обычно слабы, и тело не координировано; руки и ноги холодны. Личность обычно сверхактивна и не заземлена. Основной энергетический блок находится в области шеи, возле основания черепа и как правило окрашен в серо-сине-темный цвет. Обычно из основания черепа брызжет энергия. Зачастую встречается  искривление позвоночника, вызванное привычкой отворачиваться от материальной реальности, когда личность частично покидает тело. Запястья, лодыжки, икры тонкие и слабые, тело обычно не связано с землей. Одно плечо может быть больше другого /даже без игры в теннис/. Голова зачастую наклонена в одну сторону, взгляд пустой, как будто человек где-то не здесь. Так оно и есть. Часто к нему могут относиться как к «чешуйчатому». Часто такие люди начинают мастурбировать в раннем детстве, полагая, что путь к связи с жизненной силой проходит через их сексуальность. Это помогает им ощутить жизненность, когда они не могут взаимодействовать с окружающими.

            Используя свою защитную систему, человек с шизоидным характером избегает внутреннего ужаса уничтожения. Конечно, он не мог избежать его в детстве, поскольку полностью зависел от тех, с чьей стороны он ощутил полную отверженность в столь важный час своего рождения. Будучи ребенком, шизоид ощущал явную враждебность со стороны по крайней мере одного из родителей, от которых зависело его выживание. Это привело к экзистенциональному ужасу.

            Шизоидный характер может избавиться от этого внутреннего ужаса перед уничтожением, когда осознает, что его ужас в основном связан сейчас с его гневом. Этот гнев исходит из восприятия мира как холодного, враждебного места, где каждый, кто желает выжить, вынужден изолироваться. Частицей своего существа он полностью убежден, что сущность материальной реальности именно такова. Под этим гневом скрывается вели кия боль осознавания того, что ему необходима любовь, теплая связь и поддержка других людей; но во многих случаях он не способен создать этого в своей жизни.

            Он боится того, что его собственный гнев разорвет его на куски, которые будут развеяны по вселенной. Ключ к решению его проблем — мало-помалу противостоять своему гневу, не уходя в защиту. Если он сможет утвердиться на земле и пережить ужас и гнев, он высвободит внутреннюю боль и желание соединиться с другими и подготовит почву для произрастания любви к себе. Любовь к себе требует практики. Мы все нуждаемся в ней, каким бы сочетанием структур характера мы ни обладали бы. Любовь к себе приходит, когда человек живет, не изменяя себе, живет согласно своей внутренней правде, что бы ни случилось. Она приходит из верности самому себе  http://www.ligis.ru/librari/2509.htm

 


9. Шизоидные личности 
Личности, чей характер по существу шизоидный, являются предметом широко распространенного неправильного понимания, основанного на общем заблуждении, что шизоидная динамика всегда в значительной степени примитивна. Необратимый психотический диагноз шизофрении относит человека к крайне нарушенной области шизоидного континуума, и поведение шизоидного человека нередко бывает неконвенциональным, странным или даже эксцентричным. Другие нешизоидные люди имеют тенденцию патологизировать людей с шизоидной динамикой, хотя они могут быть компетентными и автономными и имеют значительные сильные области Эго. Действительно, шизоидные люди составляют диапазон от подлежащих госпитализации кататоников до творящих гениев.
Личность может быть шизоидной на любом уровне – от психологически недееспособных до более чем нормальных. Поскольку используемые шизоидами защиты достаточно примитивны (например, уход в фантазии), возможно, что здоровые шизоиды встречаются реже, чем больные, но я не знаю ни одного научного исследования или систематизированного клинического наблюдения, которое бы эмпирически подтверждало данное предположение*. Людей с этим типом характера привлекают возможности, подобные философским изысканиям, духовным дисциплинам, теоретическим наукам и творческой деятельности в искусстве. На границе шизоидного спектра, соответствующей высокому уровню функционирования, мы обнаруживаем таких людей, как Людвиг Витгенштейн, Марта Грехэм, и других в высшей степени оригинальных и выдающихся личностей.
В 1980 г., в опубликованной DSM-III, состояния, которые большинство аналитиков рассматривали бы как различные возможности шизоидного спектра или как минимальные варианты общей шизоидной темы, оказались описанными в качестве дискретных категорий DSM. Связанные с этим решением теоретические сложности (Lion, 1986) отражают различия современных взглядов, являющиеся как бы отзвуком, эхом давнишних расхождений по поводу природы некоторых шизоидных состояний (E. Bleuler, 1911; Kraepelin, 1919; Kretschmer,1925; Schneider, 1959; Jaspers, 1963; Gottesman, 1991; Akhtar, 1992). Большинство практикующих аналитиков продолжает рассматривать диагнозы шизоидных, шизотипальных и избегающих личностных расстройств как непсихотические версии шизоидного характера, а диагнозы шизофрении, шизофрениформного и шизоаффективного расстройства – как психотический уровень шизоидного функционирования.Драйвы, аффекты и темперамент шизоидных личностей 
Клинический опыт наводит на мысль, что, с точки зрения темперамента, личности, становящиеся шизоидными, являются гиперреактивными и легко поддаются перестимуляции. Шизоидные пациенты часто описывают сами себя врожденно сензитивными, а их родственники часто рассказывают, что в детстве их угнетал избыток света, шума или движения. Как будто бы нервные окончания у шизоидов находятся ближе к поверхности, чем у всех остальных.
Контролируемые наблюдения и исследования темперамента у детей (Thomas, Chess, & Birch, 1970; Braselton, 1982) подтвердили сообщения поколений родителей, что в то время как большинство младенцев прижимается, прилипает и цепляется за тело того, кто о них заботится, некоторые новорожденные “окостеневают” или уклоняются – как будто бы взрослый вторгся и нарушил их комфорт и безопасность. Можно ожидать, что такие дети конституционально склонны к образованию шизоидной личностной структуры, особенно если имеет место “плохая подгонка” (Escalona, 1968) – между ними и теми, кто осуществляет главную заботу о них.
В области драйвов, согласно классическому пониманию, шизоидная личность представляется борющейся с проблемами орального уровня. А именно: она озабочена необходимостью избежать опасности быть поглощенной, всосанной, разжеванной, привязанной, съеденной. Один талантливый шизоидный терапевт в супервизорской группе, к которой принадлежу и я, однажды описал членам группы свои яркие фантазии о том, что круг, физически образованный участниками группы, представляет собой огромную пасть или гигантскую букву “С”. Терапевт вообразил: если он обнаружит свою уязвимость, искренне рассказывая о чувствах к своим пациентам, то группа сомкнется над ним, “С” превратится в “О”, он задохнется и погибнет.
Фантазии, подобные этим, требуют следующих интерпретаций: они представляют собой проекции и трансформации собственного голода фантазирующего (Fairbairn, 1941; Guntrip, 1961). Шизоидные личности не переживают такие поглотительные драйвы исходящими изнутри собственного “Я” (self). Скорее, окружающий мир ощущается ими как пространство, полное потребляющих, извращающих, разрушающих сил, угрожающих безопасности и индивидуальности.
Предложенное Фэйрберном понимание шизоидного состояния как “голода, ставшего любовью” (“love made hungry”), адресовано скорее не к ежедневным переживаниям шизоидной личности, а к лежащей в их основании и проявляющейся динамике противоположных тенденций – удаляться, избегать, искать удовлетворения в фантазии, отклонять физический вещественный мир. Шизоидные люди бывают физически тонкими – настолько далеки они от эмоционального контакта со своей собственной ненасытностью (Kretschmer,1925).
Подобным же образом, шизоидные люди не производят впечатление высокоагрессивных личностей, несмотря на то, что некоторые их фантазии содержат насилие. Члены их семей и друзья часто считают этих людей необыкновенно мягкими, спокойными. Об одном из моих друзей, чьей постоянной яркостью и шизоидным безразличием к конвенциональным нормам я восхищалась долгое время, на его свадьбе старшая сестра говорила с любовью, что он всегда был “кротким человеком”. Эта мягкость существует в очаровательном противоречии с их любовью к фильмам ужасов, книжкам о настоящих преступлениях и апокалиптическими видениями о разрушении мира. В данном случае легко предположить защиту от драйвов, но по сознательному переживанию этих людей и по тому впечатлению, которое они производят на окружающих, это милые, спокойно настроенные, привлекательные эксцентрики. Большинство аналитиков, которым пришлось работать с людьми подобного типа, приходили к выводу, что шизоидные пациенты похоронили и свой голод, и свою агрессию под толстым тяжелым одеялом защит.
Удивительно, что при этом одной из наиболее поразительных черт многих функционирующих на достаточно высоком уровне личностей с шизоидной динамикой является недостаток у них общих защит. Они имеют тенденцию находиться в соприкосновении со многими эмоциональными реакциями до уровня подлинного переживания, что отдаляет и даже пугает тех, с кем они общаются. Для шизоидных людей характерно, что они недоумевают: как это все остальные могут так успешно обманывать себя, если суровая правда жизни так очевидна.
Отчуждение, от которого так страдают шизоидные люди, частично проистекает из опыта, что их эмоциональные, интуитивные и чувственные возможности не были достаточно оценены – другие просто не видят, что они делают. Способность шизоидных людей воспринимать то, что другие люди не признают или игнорируют, настолько естественна и успешна, что они оказываются недостаточно эмпатичны к менее прозрачному, менее амбивалентному, менее эмоционально травмирующему миру нешизоидных людей.
Кажется, что шизоидные люди не борются с проблемами, порождаемыми стыдом или виной. Они имеют тенденцию принимать и себя, и мир достаточно полно – как будто бы без внутреннего стремления воспринимать различие вещей или страдать от осуждения. Возможно, они страдают от значительной тревоги по поводу базальной безопасности. Чувствуя себя подавленными, они прячутся – или буквально уходя в отшельничество, или погружаясь в свои фантазии (Kasanin & Rosen, 1933; Nannarello, 1953).
Шизоидные люди более чем другие оказываются “аутсайдерами”, наблюдателями, исследователями человеческого существования. “Расщепление”, содержащееся в этимологии слова “шизоид”, проявляется в двух областях: между собственным “Я” и окружающим миром; между переживаемым собственным “Я” и желанием (Laing,1965). Когда аналитики отмечают переживание расщепления у шизоидных людей, они имеют в виду чувство отстраненности от некоторой части самого себя или от жизни вообще. Защитный механизм расщепления, при котором человек попеременно выражает то одно состояние Эго, то другое, противоположное, или, защищаясь, разделяет мир на абсолютно хорошие и абсолютно плохие аспекты, – другое использование данного слова.Защитные и адаптационные процессы у шизоидных личностей 
Как уже отмечалось выше, патогномонической защитой шизоидной личностной организации является уход во внутренний мир, в мир воображения. Кроме того, шизоидные люди нередко используют проекцию и интроекцию, идеализацию, обесценивание и, в меньшей степени, другие защиты, происходящие из того периода, когда “Я” и другой еще не были полностью психологически дифференцированы. Среди более “зрелых” защит интеллектуализация явно предпочитается большинством шизоидных людей. Они редко полагаются на механизмы, которые вычеркивают аффективную и чувственную информацию, – отрицание или подавление (репрессия). Подобным же образом, защитные операции, организующие опыт по линиям плохого и хорошего, – разделение на части, морализация, уничтожение, реактивное образование и поворот против себя – не являются преобладающими в их репертуаре. При стрессе шизоиды удаляются от собственного аффекта, так же, как и от внешней стимуляции, представляясь туповатыми, уплощенными или несоответствующими, часто несмотря на видимость высокой степени созвучия аффективным посланиям других.
Наиболее адаптивной и волнующей способностью шизоидных личностей является их креативность. Большинство действительно оригинальных художников имеет сильный шизоидный радикал почти по определению, поскольку они должны противостоять рутине и вносить в нее новую струю. Более здоровый шизоид направит свои ценные качества в искусство, научные исследования, теоретические разработки, духовные изыскания. Более нарушенные индивиды данной категории пребывают в своем личном аду, где их потенциальные способности поглощаются страхом и отстраненностью. Сублимация аутистического ухода в творческую активность составляет главную цель терапии с шизоидными пациентами.Объектные отношения шизоидных личностей 
Первичный конфликт в области отношений у шизоидных людей касается близости и дистанции, любви и страха. Их субъективную жизнь пропитывает глубокая амбивалентность по поводу привязанности. Они страстно жаждут близости, хотя и ощущают постоянную угрозу поглощения другими. Они ищут дистанции, чтобы сохранить свою безопасность и независимость, но при этом страдают от удаленности и одиночества (Karon & VanderBos,1981). Гантрип (Guntrip, 1952) обрисовал “классическую дилемму” шизоидных индивидов следующим образом: “Они не могут ни состоять в отношениях с другой личностью, ни находиться вне этих отношений, не рискуя так или иначе потерять и себя, и объект”. Это утверждение указывает на данную дилемму как на “внутреннюю и внешнюю программу”. Роббинс (Robbins, 1988) суммирует эту динамику в таком сообщении: “Подойди ближе – я одинок, но оставайся в стороне – я боюсь внедрения”.
В сексуальном плане некоторые шизоидные люди оказываются удивительно безразличными, часто несмотря на способность функционировать и получать оргазм. Чем ближе Другой, тем сильнее страх, что секс означает западню. Многие гетеросексуальные женщины влюбляются в страстных мужчин, только для того, чтобы узнать, что их избранник оставляет свои чувственные силы для собственного применения. Подобным же образом, некоторые шизоидные люди страстно желают недостижимых сексуальных объектов, при том что чувствуют смутную индифферентность по отношению к доступным объектам. Партнеры шизоидных личностей иногда жалуются на механистичность или бесстрастность их манеры любить.
Теории объектных отношений в части происхождения шизоидной динамики, по моему мнению, перегружены усилиями локализовать истоки шизоидного статуса в пределах особой фазы развития. Адекватность фиксационно-регрессионной гипотезы применительно к типу структуры характера, как я упоминала ранее, проблематична, хотя ее привлекательность вполне понятна: она “нормализирует” озадачивающие феномены, рассматривая их просто как остатки обычной инфантильной жизни.
Кляйн (Klein, 1946) относит шизоидные механизмы к универсальной параноидно-шизоидной позиции раннего детства. Другие ранние аналитики, ориентированные на объектные отношения, следуют объяснительной парадигме, согласно которой шизоидная динамика приравнивается к регрессии к неонатальному опыту (Fairbairn, 1941; Guntrip, 1971). Современные теоретики продолжают сохранять уклон в сторону развития, свойственный фиксационно-регрессионной модели, отличаясь при этом своим особым взглядом на точку фиксации. Например, согласно кляйнианской традиции, Джиоваккини (Giovacchini, 1979) считает шизоидное нарушение “прементальным”. Хорнер (Horner, 1979) относит его происхождение к более позднему возрасту, когда ребенок выходит из симбиоза.
Возможно, более продуктивные соображения об истоках шизоидной личности можно получить на основе аналитических наблюдений тех условий роста, при которых оказывается, что подросток движется в шизоидном направлении. Одним типом отношений, который, возможно, провоцирует избегание у ребенка, является покушающийся, сверхвовлеченный, сверхзаботливый тип воспитания (Winnicott, 1965). Шизоидный мужчина с удушающей матерью – вот что составляет главную тему популярной литературы в последнее время. Это же явление можно обнаружить и при специальных исследованиях. Клиницисты, наблюдающие пациентов-мужчин с шизоидными чертами, как правило, обнаруживают в семейном основании соблазнительную нарушающую границы мать и нетерпеливого, критикующего отца*.
Развитию шизоидного паттерна отстраненности и ухода, возможно, способствует не только уровень, но и содержание родительской вовлеченности. Многие наблюдатели семей тех пациентов, у которых развился шизофренический психоз, подчеркивали роль противоречивых и дезориентирующих коммуникаций (Searls, 1959; Laing, 1965; Lidz & Fleck, 1965; Singer & Wynne, 1965a, 1965b; Baterson et al., 1969). Возможно, что такие паттерны вообще ответственны за шизоидную динамику. Ребенку, находящемуся в ситуации двойного зажима и эмоционально фальшивых сообщений, легко стать зависимым от ухода, чтобы защитить свое собственное “Я” от непереносимого уровня гнева и сомнений. Он может также ощущать глубокую безнадежность. Подобное отношение нередко отмечается у шизоидных пациентов (Giovacchini, 1979).
В явном противоречии с теорией о роли покушающихся родителей в развитии шизоидных черт находятся некоторые сообщения о людях, чье детство характеризовалось одиночеством и пренебрежением родственников в такой степени, что их приверженность уходу (независимо от степени глубины изоляции) можно понять как создание хорошего по необходимости*. Для литературы о шизоидных феноменах – подобная литература широко распространена благодаря высокой социальной цене шизофрении – типично, что везде можно обнаружить контрастирующие и взаимоисключающие формулировки (Sass,1992). И покушение, и депривация совместно определяют шизоидную проблему: если кто-то одинок или подвергается депривации, а родители доступны только в тех случаях, когда они проявляют себя как неэмпатичные и вторгающиеся, разрастается конфликт “тоска-избегание”, “близость-дистанцирование”. Исследование М. Кана (M. Khan, 1963,1974) подчеркивает комбинацию “кумулятивной травмы” от недостатка реалистичной материнской защиты и “симбиотического всемогущества”, присущего избыточной материнской идентификации.Шизоидное собственное “Я” 
Одним из наиболее поражающих аспектов людей с шизоидной организацией личности является их игнорирование конвенциональных общественных ожиданий. В драматическом контрасте к нарциссическому личностному стилю, описанному в предыдущей главе, шизоиды могут быть совершенно индифферентны к тому эффекту, который они производят на других, а также к оценивающим ответам, исходящим от окружающих. Согласие и конформность направлены против природы шизоидных людей, независимо от того, переживают ли они субъективно болезненное одиночество. Даже если эти люди видят некоторую целесообразность в приспособлении, они, скорее, ощущают неловкость и даже нечестность, участвуя в светской болтовне или в общественных делах. Шизоидное собственное “Я” всегда находится на безопасной дистанции от остального человечества.
Многие наблюдатели описывают бесстрастное, ироническое и слегка презрительное отношение многих шизоидных людей к окружающим (E. Bleuler, 1911; Sullivan, 1973; M. Bleuler, 1977). Эта тенденция к изолирующему превосходству может иметь происхождение в отражении приближения сверхконтролирующего и сверхвторгающегося Другого, описанного в предшествующих этиологических гипотезах. Кажется, даже у наиболее дезорганизованных шизофренических пациентов в течение длительного времени отмечается своего рода преднамеренная оппозиционность – как если бы единственным способом сохранения чувства собственной интегрированности было бы разыгрывание фарса над всеми конвенциональными ожиданиями. Сасс (Sass, 1992) комментирует данный феномен, названный им “контрэтикетом”, следующим образом: 

“Кросс-культуральные исследования показывают... что шизофреники вообще тяготеют к “пути наибольшего сопротивления”, к нарушению всяческих обычаев и норм, наиболее почитаемых в данном обществе. Так, в глубоко религиозной Нигерии шизофреникам особенно нравится нарушать религиозные санкции; а в Японии – оскорблять членов семьи”. 

Одна из возможностей понимания этого очевидного преднамеренного предпочтения эксцентричности и пренебрежения обычаями состоит в том, что шизоидные личности старательно предотвращают возможность быть определенными – психологически привязанными и приглаженными – другими людьми. Таким образом, для личностей с шизоидной структурой характера состояние покинутости оказывается менее губительным, чем поглощение. М. Балинт в известной статье с вызывающим названием “Дружественное пространство – ужасный пустой мир” (M. Balint (1945) “Friendly Expanses – Horrid Empty Spases”) противопоставляет две разнонаправленные ориентации характера: “филобаты” (philobat), любители дистанции (дословно – самостоятельности, примеч. переводчика), которые ищут успокоения в уединении, и “окнофилы” (oknophil), стремящиеся к близости (при стрессе они обращаются к другим, ищут плечо, чтобы опереться*). Шизоидные люди – абсолютные филобаты. Можно предсказать следующее: поскольку люди часто тянутся к тем, кто имеет противоположные, вызывающие зависть стремления, шизоидов нередко привлекают теплые, экспрессивные, социабельные люди, например, истерические личности. Эта склонность создает почву для возникновения многих семейных, возможно, даже комических проблем, когда нешизоидный партнер пытается разрешить межличностное напряжение, постоянно приближаясь. В то же время шизоид, опасаясь поглощения, старается удалиться (Wheelis, 1966, о “лишенных иллюзий” мужчинах и мечтательных женщинах).
Не хочу, чтобы у читателя сложилось впечатление, что шизоиды – это холодные и безразличные люди. Они могут быть очень заботливыми по отношению к другим, хотя и продолжают при этом нуждаться в сохранении защитного личного пространства. Без сомнения, некоторые из них выбирают занятие психотерапией, где они могут безопасно применить свою исключительную сензитивность, помогая другим. Ф. Уилис (F.Wheelis, 1956), находясь в достаточном контакте со своими собственными шизоидными чертами, написал красноречивую статью о привлекательности и азарте занятий психоанализом. Он подчеркивал, что для людей с ядерным конфликтом на тему близости и дистанции эта профессия может быть привлекательна именно тем, что дает возможность узнать других максимально близко и при этом позволяет остаться вне досягаемости чьих-то интерпретаций.
Самоуважение людей с шизоидной динамикой часто поддерживается индивидуальной творческой деятельностью. При этом для них более важными оказываются именно аспекты личностной целостности и самовыражения, а не сторона самооценки. Там, где психопат ищет доказательств собственной силы, а нарциссическая личность – восхищения для подпитки самоуважения, шизоид стремится к подтверждению его исключительной оригинальности, сензитивности и уникальности. Подтверждение должно быть скорее внутренним, чем внешним, и, благодаря высоким стандартам в творчестве, шизоиды нередко бывают резко самокритичны. Настойчивость, с которой они добиваются аутентичности, так велика, что фактически гарантирует их изоляцию и деморализацию.
Сасс (Sass, 1992) великолепно показал символичность шизоидности для современности. Отчуждение современных людей от “общинного” восприятия, отраженное в деконструктивных подходах в искусстве, литературы, антропологии, философии и критицизме XX века, имеет жутковатое сходство с шизоидным и шизофреническим опытом. Сасс отмечает, что отношение отчуждения, гиперрефлексии (усложненного самоосознания), разъединенность и рациональность, становящаяся сумасшествием, характеризуют модернистское и постмодернистское мышление и искусство. Они противоположны “миру естественных отношений, миру практической деятельности, разделяемых общепринятых смыслов и реального физического существования”. Его представление призывает обратить внимание на облегченное и сверхупрощенное понимание шизофрении и шизоидного переживания.Перенос и контрперенос с шизоидными пациентами 
Можно интуитивно предположить, что, в соответствии со своей склонностью к уходу, шизоидные люди будут избегать такого интимного вмешательства как психотерапия и психоанализ. На самом же деле, если к ним подходить с пониманием и уважением, они оказываются в процессе терапии достаточно понимающими и сотрудничающими пациентами. Дисциплина клинициста, в смысле следования “повестке дня” самого пациента, и безопасная дистанция, создаваемая присущими терапии границами (ограничение времени, свободные ассоциации, этические запреты против социальных или сексуальных отношений с клиентом и т.д.), по-видимому, снижают страх шизоидного пациента быть поглощенным.
Шизоидный пациент приближается к терапии с той же смесью сензитивности, честности и страха поглощения, которая отмечает и другие его отношения. Он может искать помощи, потому что его изоляция от остального человеческого сообщества становится слишком болезненной, потому что он имеет ограниченные цели, связанные с этойизоляцией (например, желание преодолеть запрет на отношения) или же потому что стремится к иному специфическому социальному поведению. Иногда психологическая неблагоприятность шизоидного личностного типа не очевидна для него самого; бывает, что он хочет освободиться от депрессии, тревожного состояния или от другого вида симптоматического невроза. В некоторых случаях шизоид может обращаться за лечением из боязни – часто оправданной, боясь, что он находится на пути к сумасшествию.
Для шизоидных пациентов на ранних фазах терапии довольно характерно косноязычие и ощущение пустоты и растерянности. Приходится выносить долгие периоды молчания, пока пациент не интернализует безопасность сеттинга. Однако со временем, если только пациент не оказывается мучительно “невербализующим” или беспорядочно психотическим, многие аналитически ориентированные терапевты получают удовольствие от работы с пациентами с шизоидной структурой характера. Они часто бывают очень чувствительны к своим внутренним реакциям и бывают благодарны за возможность находиться там, где выражение их собственной личности не вызывает тревоги, пренебрежения и не высмеивается.
Первичная трансферно-контртрансферная трудность для терапевта при работе с шизоидным пациентом состоит в том, чтобы находить путь ко внутреннему миру пациента, не вызывая слишком большой тревоги из-за вторжения. Поскольку шизоидные люди предпочитают разобщенный и затемненный стиль взаимоотношений, можно легко впасть в ответное разобщение и рассматривать своих пациентов скорее как интересный экземпляр, чем человеческое существо. Их естественный трансферный “тест” (в терминах теории контроля-овладения) включает в себя усилия, направленные на выяснение обстоятельства, достаточно ли терапевт заинтересован в них, чтобы выносить сложные запутанные послания и сохранять намерение понимать и помогать своим пациентам. Естественно, они боятся, что терапевт (так же как и другие люди) эмоционально отдалится от них и отнесет их в категорию безнадежных отшельников или забавных чудаков.
История попыток понять шизоидные состояния пестрит примерами “экспертов”, объективизирующих отдельных пациентов и очарованных шизоидными феноменами, но соблюдающих безопасную дистанцию по отношению к эмоциональной боли, которую те предъявляют. Эти “эксперты” считают вербализации шизоидных людей бессмысленными, тривиальными или чересчур загадочными, чтобы напрягаться и распутывать их. Имеющий место психиатрический энтузиазм в психологических объяснениях шизоидных состояний представляет собой известную версию данной предрасположенности, состоящую в том, чтобы не принимать всерьез субъективность шизоидных личностей. Как показывает Сасс (Sass, 1992), попытки понять вклад биохимических или неврологических механизмов в шизоидные и шизофренические состояния не отменяет необходимости осознать значение шизоидных переживаний для пациента. В своей работе “Разделенное Я” Лэйнг (Laing, 1965) вновь рассматривает пример с шизофренической женщиной, обследованной Крипелином. Слова пациентки, совершенно непостижимые для него, приобретают смысл, если подходить к ним, вслед за Лэйнгом, эмпатически. Карон и Ванденбос (Karon & VandenBos, 1981) представляют один за другим случаи с пациентами, которым можно помочь и которых легко отвергают клиницисты, не наученные или не желающие понимать их.
Характерологически шизоидные люди без опасности психотического срыва (большинство шизоидных людей) очевидно провоцируют гораздо меньшее непонимание и защитное отстранение у своих терапевтов, чем госпитализированные шизофреники, которым посвящено большинство серьезных психоаналитических описаний патологического ухода. Но те же самые терапевтические рекомендации применимы и к менее серьезным случаям. К этим пациентам нужно подходить таким образом, как если бы их внутренние переживания, даже чуждые окружающим, имели потенциально распознаваемое значение и могли составить основание для неугрожающей интимности с другим индивидом. Терапевт должен иметь в виду, что отстраненность шизоидного пациента представляет собой распознаваемую защиту, а не непреодолимый барьер для отношений. Если клиницист может избежать отреагирования искушений контртрансфера, подталкивания пациента к преждевременному закрытию, если он в состоянии не прибегать к возражениям или дистанцированию от него, формируется прочный рабочий альянс.
Как только образуются терапевтические отношения, за ними могут последовать дополнительные эмоциональные сложности. По моему опыту, субъективная хрупкость шизоидных личностей отражается в чувстве слабости и беспомощности терапевта. Образы и фантазии деструктивного, пожирающего внешнего мира захватывают обоих участников терапевтического процесса. Появляются также противоположные образы всемогущества и разделенного превосходства (“Мы вдвоем образуем Вселенную”). Накопленные восприятия пациента как исключительного, уникального, непонятого гения или недостижимого мудреца могут присутствовать во внутреннем ответе терапевта, возможно, параллельно с отношением сверхвовлеченного родителя, воображающего собственное величие при помощи своего особенного ребенка.Терапевтические рекомендации при диагнозе шизоидной личности 
Терапевт, работающий с шизоидным пациентом, должен быть готов к такому уровню аутентичности и степени осознавания эмоций и представлений, который у пациентов с иным типом характера был бы возможен только после нескольких лет работы. Я знаю достаточно многих коллег, которые успешно работают с большинством типов клиентов и без прохождения предшествующего собственного анализа. Но все же сомневаюсь, что терапевт, будучи сам шизоидным, сможет эффективно отвечать на шизоидного пациента, не пройдя тщательной предварительной проработки собственных глубинных проблем.
Поскольку большинство терапевтов обладает той или иной степенью депрессивности – в том смысле, что их страх оставления сильнее страха поглощения, – они естественным образом пытаются подойти ближе к человеку, которому стараются помочь. Поэтому бывает трудно достигнуть эмпатии по отношению к потребности пациента в эмоциональном свободном пространстве. Один из моих супервизоров однажды прокомментировал мои искренние и сверхнастойчивые усилия добраться до шизоидного пациента: “Этому человеку нужна двууглекислая сода, а вы пытаетесь накормить его тыквенным пирогом”. (Сода применяется при повышенной кислотности и при воспалительных процессах, а также для обеспечения буферного резерва крови – примеч. переводчика). Е. Хаммер (E. Hammer, 1968) отмечает эффективность даже простого отодвигания кресла от пациента, что дает невербальное подтверждение того факта, что терапевт не желает навязываться, спешить, подменять или подавлять.
На ранних фазах терапии следует избегать интерпретаций, т.к. пациент испытывает страх подвергнуться вторжению. Комментарии и случайные реакции могут быть благодарно приняты, но попытки добиться от шизоидного пациента больше того, что он выражает, приведут его в замешательство, вызовут противодействие и усилят тенденцию к уходу. С. Дэри (S. Deri, 1968) подчеркивала важность того обстоятельства, что терапевтические замечания должны делаться с использованием слов и образов самого пациента, чтобы укреплять его чувство реальности и внутренней целостности. Хаммер (Hammer, 1990), кроме того, предостерегает против исследования, проверочных вопросов или обращения с пациентом таким образом, который бы заставлял его чувствовать себя “кейсом”.
Важной частью эффективной терапии с шизоидными людьми является нормализация. Общая техника “давания интерпретаций” в отношении людей, расположенных на психотическом краю психотическо-погранично-невротической шкалы, обсуждалась в главе 4. Эти рекомендации оказались бы также полезными для шизоидных пациентов любой степени нарушенности, так как им бывает трудно поверить в то, что их сверхострые реакции будут поняты и приняты. Даже если они представляются функционирующими на высоком уровне, большинство шизоидных людей беспокоятся, что являются фундаментально отличающимися, недоступными пониманию других. Они хотят, чтобы люди, которые им небезразличны, узнали их как можно полнее, но боятся, что если их внутренняя жизнь будет совершенно открыта, они предстанут чудаками или даже уродами.
Даже тем шизоидным личностям, которые уверены в надежности своего восприятия, небезразлично то, какой эффект они оказывают на отдаляющихся людей. Ведя себя таким образом, чтобы шизоидной личности стало ясно, что ее внутренний мир доступен пониманию, терапевт помогает ей интернализовать опыт принятия без подчинения требованиям другого человека. Со временем накапливается достаточное самоуважение, чтобы пациент смог ощутить: трудности, возможно, заключаются не в нелепости его собственной эмоциональности – они отражают ограничения других. Переопределение терапевтом богатства воображения как таланта, а не как патологии, глубоко живительно для шизоидного человека, чьи эмоциональные реакции в течение всей его жизни оставались неподтвержденными или преуменьшались менее сензитивными комментаторами.
Одним из способов дать шизоидному пациенту подтверждение и при этом не оказаться воспринятым в качестве поглощающей или преуменьшающей личности является использование художественных и литературных образов, чтобы сообщить о своем понимании проблем пациента. Роббинс (Robbins, 1988), в почтенной и теперь чаще игнорируемой фрейдистской традиции рассмотрения самого себя в контексте обсуждения той или иной психической динамики, описывает ранний период своего собственного психоанализа следующим образом:
“Когда происходили длительные паузы, во время которых я не знал, что сказать или как сообщить о своих чувствах, испытываемых относительно истории моей жизни, мой терапевт, к счастью, не покидал меня. Иногда он предлагал мне “сказку на ночь” (когда Роббинс был ребенком, ему никогда не читали) в форме цитирования пьес, литературных произведений и фильмов, которые имели отношение к направлениям и образам, представленным мною в ходе лечения. Мое любопытство при этом усиливалось, и я взял себе за правило записывать материал. В частности, Ибсен, Достоевский и Кафка стали важными источниками символического материала, чем-то вроде зеркала, и проясняли мои внутренние переживания. Литература, а позднее живопись, давали символическую форму тому, что я пытался выразить. Самое главное, что этот материал давал возможность важнейшего эмоционального сопереживания с моим аналитиком”. 

Роббинс и его коллеги (Robbins et al., 1980; Robbins, 1989) сделали огромный вклад в терапию творчеством и арт-терапию и в разработку эстетического измерения психоаналитической работы с клиентами, то есть в аспекты терапии, особенно многообещающие при работе с шизоидными людьми.
Возможно, наиболее общим препятствием к терапевтическому прогрессу с шизоидными пациентами – при условии, что имеют место крепкие терапевтические отношения и продолжается работа “по пониманию”, – является общая для терапевта и пациента тенденция образовывать своего рода эмоциональный кокон, где они прекрасно понимают друг друга и ожидают терапевтических сессий как передышки от требовательного внешнего мира. У шизоидных людей наблюдается тенденция, которую эмпатический терапевт невольно может принять. Он попытается сделать терапевтические отношения скорее заменой, чем поддержкой их жизни за пределами терапевтического кабинета. Может пройти значительный промежуток времени, прежде чем терапевт заметит, что, хотя пациент и развивает множество инсайтов почти на каждой сессии, он и не переходит к социальной функции, не вступает в брак, у него не улучшаются сексуальные отношения или он не разрабатывает никаких творческих проектов.
Существенным достижением психотерапии может стать распространение (генерализация) на весь внешний мир достигнутой шизоидным пациентом безопасной интимности с терапевтом. Терапевт сталкивается с дилеммой: работать для поддержания лучшего функционирования в социальной и личной жизни, осознавая при этом, что напоминание пациенту о том, что он не добивается этих целей, может быть воспринято как вторжение, контроль и отсутствие эмпатирующей потребности в дистанции. Со временем подобное напряжение может быть проанализировано, что углубит понимание шизоидной личностью того обстоятельства, насколько силен конфликт между желанием близости и ее страхом. Здесь, как и вообще в большинстве аспектов терапии, своевременность важнее всего.
Роббинс (Robbins, 1988) подчеркивал важное для шизоидного пациента значение готовности терапевта действовать и выглядеть как “настоящий человек”, а не просто как трансферентный объект. В последние годы роль “реальных” взаимоотношений, сосуществующих с трансферными реакциями, вновь обнаружена и подчеркивается многими динамически ориентированными практикующими терапевтами (Paolino,1981). Это особенно относится к шизоидным пациентам, которые и так имеют в избытке “как бы” отношения и чувствуют потребность в активном участии терапевта как человеческого существа, поддерживающего определенный риск в отношениях, способного к игре и юмору (отсутствовавшим в истории клиента) и отвечающего пациенту с учетом его тенденции прятаться или избегать образования эмоциональной привязанности с другими. Можно считать, что при работе с шизоидными людьми более откликающийся, отзывчивый терапевтический стиль не только не затемняет трансферных реакций пациента, но даже может сделать их более доступными для интерпретации.Нэнси-Мак-Вильямс. Шизоидные личности.


Спасибо, Марфа-М!  Я наконец-то узнала свою "бабушку", по крайней мере, очень похоже: она успокаивала, но и "уводила": "потерпи, они - твои родители".

У меня вопрос: а может быть такое, чтобы шизоидные черты характера приобрелись к старости? Ведь основания  для дистресса и охлаждения накапливались долго. Или эти защиты все-таки были образованы, но  нарциссизм проявился сильнее и прикрыл их на время? 


"Стадо дикобразов легло в один холодный зимний день тесною кучей, чтобы, согреваясь взаимной теплотою, не замёрзнуть. Однако вскоре они почувствовали уколы от игл друг друга, что заставило их лечь подальше друг от друга. Затем, когда потребность согреться вновь заставила их придвинуться, они опять попали в прежнее неприятное положение, так что они метались из одной печальной крайности в другую, пока не легли на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод. 
- Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, это - вежливость и воспитанность нравов. 
Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: Keep your distance! Хотя при таких условиях потребность во взаимном тёплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато чувствуются и уколы игл. 
- У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других".Шопенгауэр. Притча о дикобразах


Автор: Рута, дата: ср, 12/10/2016 - 20:44

Спасибо, Марфа-М!  Я наконец-то узнала свою "бабушку", по крайней мере, очень похоже: она успокаивала, но и "уводила": "потерпи, они - твои родители".

У меня вопрос: а может быть такое, чтобы шизоидные черты характера приобрелись к старости? Ведь основания  для дистресса и охлаждения накапливались долго. Или эти защиты все-таки были образованы, но  нарциссизм проявился сильнее и прикрыл их на время? ------------------------------------Рута, нет, шизоидность-это тип личности, который формируется еще в детстве, как специфическая защита от мира и от других. Можно еще его назвать-"человек за стеклом", то есть он и со всеми и отделен от всех. Думаю, шизоидность можно спутать с людьми, которые используют рационализацию, мышление, как защиту либо с интровертными людьми, но это разные состояния. Скажем так, шизоид-интровертен, но не каждый интроверт-шизоид.Основная черта шизоида-это отделенность от других. В вашем случае отделенность возникла по другим причинам-вы обиделись на другого или не получили от него необходимое и больше не стали просить (фрустрация вашей потребности в близости несмотря на огромное желание этой близости). Здесь в какой-то мере более зрелая защита и если проработать обиду , гнев на другого будет возможна и близость. То есть сам цикл приближение-уход похожи на шизоидные, но для шизоида это более глубинное и хаотичное состояние ( если я приближусь-меня проглотят или я проглочу другого по Гантрипу), для вас же если я приближусь, меня могут оттолкнуть, лучше тогда я заранее оттолкну (глотание и толкание разные по возрасту процессы). 


"У другой пациентки еще до начала анализа были зрительные галлюцинации: вокруг нее бегали леопарды с широко открытой пастью. На продвинутой стадии лечения эти галлюцинации перешли в фантазии, и она представляла себе, как два леопарда пытаются проглотить головы друг друга."------------------------------------"Страхи пациентов в связи с ненасытным чувством «голода» по отношению к объектам сродни страху, что другие люди тоже хотят «проглотить» их. Так, молодая женщина говорит: «Я не выношу толпы людей, они проглатывают меня. У меня такое чувство, что, если я приму вашу помощь, я буду порабощена, утрачу свою личность, умру от удушья. Сейчас я чувствую себя спрятавшейся подобно улитке, однако вы не можете меня проглотить. Закрытость снижает мою тревогу».--------------------------"Теперь мы в состоянии по-настоящему понять ту ужасную дилемму объектных отношений, в которую попадает шизоидная личность. Из-за своей ненасытной и неудовлетворенной потребности в любви и вытекающего из этого инкорпоративного и монополизирующего отношения к тем, в ком шизоид нуждается, он не может не искать свои объекты. Но в результате любое взаимоотношение, в которое входит подлинное чувство, бессознательно начинает восприниматься как глубокая западня и как взаимное «пожирание». Такая интенсивная тревога приводит к тому, что кажется, будто нет альтернативы, кроме полного ухода от всех взаимоотношений для предотвращения утраты своей независимости, и даже своей самости. Взаимоотношения кажутся чересчур опасными. Таким образом, возникает наихудшая для объектных отношений проблема, когда эго стремится найти безопасность, обходясь полностью без объектов и погружаясь в страх исчезновения в пустоте." Из Гарри Гантрипа.


Еще одна особенность шизоида- уход в придуманный мир. Здесь опять может возникнуть путанница, например, с излишним фантазированием, или уходом в идеализированный мир, например, у пуэра или пуэллы. Разница, как я её чувствую в том, что шизоид помещает весь мир внутрь себя, то есть он-в какой-то мере и есть весь мир, фантазирующий же человек создает еще один мир вовне, где все идет лучше, чем в реальном мире.


"Судьба распорядилась таким образом —
как, собственно, всегда и бывало, — что все внешнее в моей жизни всегда
оказывалось случайным, и лишь внутреннее имело смысл и значение. В результате
все воспоминания о внешних событиях поблекли, а, возможно, эти «внешние» опыты
жизни вообще никогда не были особенно важны или были важны лишь постольку,
поскольку совпадали с фазами моего внутреннего развития. Огромная часть этих
«внешних проявлений» исчезла из памяти как раз потому (как мне казалось), что я
участвовал в них, тратя на них энергию. Но ведь именно внешние события являются
главными компонентами общепринятой биографии. Это — люди с которыми вы
встречались, путешествия, приключения, затруднительные обстоятельства, удары
судьбы и т. д. Однако, за некоторыми исключениями, все эти вещи превратились
для меня в фантомы, которые я вспоминаю с трудом — они более не волнуют
воображение.

Воспоминания о «внутренних»
переживаниях, напротив, стали более отчетливыми и красочными. И здесь возникает
проблема описания, с которой я едва ли способен справиться, по крайней мере
сейчас. По этим причинам, к моему великому сожалению, я не могу удовлетворить
вашу просьбу».-Воспоминания, сновидения, размышления. К.Г.Юнг.


Вот это размышление Юнга, а также эпизод с затворничеством и строительством башни, некоторая "холодность" Юнга в отношении женщин, с которыми он был в связи навели на мысль о его шизоидной акцентуации, нашла интересное интервью Мак-Вильямс, написанное менее академичным языком, чем её книга "Психоаналитическая диагностика", там есть фрагмент, косвенно подтверждающий шизоидность Юнга :"Первые исследователи теории личности - к примеру, Карл Юнг и Гарри Салливан, - не только по многим оценкам были характерологически шизоидными, но и, вероятно, переживали краткие психотические эпизоды, которые не становились длительным приступом шизофрении. По-видимому, можно сделать вывод о том, что способность этих аналитиков эмпатически понимать субъективный опыт более серьёзно нарушенных пациентов имеет много общего с доступом к их собственному потенциалу к психозу."-------------------------------"Вопреки существованию связей между шизоидной психологией и психотической уязвимостью, меня неоднократно впечатляли высокая креативность, личностная удовлетворённость и социальная ценность шизоидных людей, которые, несмотря на интимное знакомство с тем, что Фрейд называл первичным процессом, никогда не были в группе риска психотического срыва. Множество таких людей работает в искусстве, теоретических науках, философских и духовных дисциплинах. А так же в психоанализе. Гарольд Дэвис (личная беседа) сообщает, что Гарри Гантрип однажды пошутил, что “психоанализ - это профессия шизоидов для шизоидов”. Эмпирические исследования личностей психотерапевтов, проводящиеся в Университете Маккуори в Сиднее, Австралии, (Джудит Хейд, личная беседа) показывают, что хотя основная модальность типа личности среди женщин-терапевтов - депрессивная, среди мужчин-терапевтов преобладают шизоидные черты. 

Моё предположение почему это так, включает наблюдение, что высокоорганизованных шизоидных людей не удивляют и не пугают свидетельства существования бессознательного. Из-за интимного и часто непростого знакомства с процессами, находящимися для других вне наблюдения, психоаналитические идеи для них оказываются более доступными и интуитивными, чем для тех, кто проводит годы на кушетке, взламывая психические защиты и получая доступ к скрытым импульсам, фантазиям и чувствам. Шизоидные люди характерологически интроспективны. Им нравится изучать все закоулки и подвалы собственного разума, и в психоанализе они находят множество релевантных метафор для своих открытий, сделанных в этих исследованиях. Кроме того, профессиональная практика психоанализа и психоаналитической терапии предлагает привлекательное решение центрального конфликта близости и дистанции, который довлеет над шизоидной психикой (Wheelis, 1956). "http://gestaltclub.com/articles/stati/obshchaya-psikhologiya/7387-razmyshleniya-o-shizoidnoj-dinamike


Марфа-М. 2016-10-13 08:17:33
В вашем случае отделенность возникла по другим причинам-вы обиделись на другого или не получили от него необходимое и больше не стали просить (фрустрация вашей потребности в близости несмотря на огромное желание этой близости).
Соглашусь с таким итогом, но "другой" - это можно представить гораздо шире: это весь мир. Обижаться на мир глупо: никто и нигде не получал всего, пусть это будет близостью или чем-то другим. 


Автор: Рута, дата: чт, 13/10/2016 - 19:56

Соглашусь с таким итогом, но "другой" - это можно представить гораздо шире: это весь мир. Обижаться на мир глупо: никто и нигде не получал всего, пусть это будет близостью или чем-то другим. 
Глупо-для взрослой субличности, но она лишь малый процент нашей личности, многие решения принимаются внутренним ребенком и зависят от его опыта и настроения.


Мария еще не прочитала всей темы целиком, но ассоциативно вспомнила сновидение, когда читала Кюблер Росс с ее непростой темой, мне приснилось ледяное озеро без края и как я острым предметом долбила в нем круглые проруби. Видимо так была заморожена темой и успокаивалась.) Возможно реакцию и сон можно отнести к проявлению шизоидного поведения.


Да, и тема и книга тяжелые. Возможно, лед-та защитная стратегия, которую использовали, чтобы отгородиться, а проруби-попытки пробиться к этому материалу. В конце-концов отложили книгу. Я сама её пока не могу целиком осилить).Также было и с дочки-матери Эльячефф и Эйшин, а до этого с Динорой Пайнз. Книги не пошли, пока не созрела до них. У вас, кажется, были сны с нырянием в прорубь и прыжком в прорубь или расселину. Возможно, темы символически связаны ?


Вообще, думаю, не у каждого формируется шизоидная акцентуация характера, но шизоидные защиты (замкнуться, уйти в себя, отгородиться от мира-образы раковин или панциря или запертого замка=матки ) используют время от времени все. Другая, как думаю, шизоидная защита-отделение от я, себя. Это не я или это произошло не со мной.


лед, зеркало

19 ноября 2011 года, 14:17

 я в большом доме, где есть тайная комната, в этой комнате зеркало ..большое. и когда заходишь в комнату нужно закрывать глаза иначе эта каменная дверь закроется,и ты больше не выйдешь из этой комнаты,  везде лед. я шла по льду  к зеркалу закрытыми глазами. лед начинает таить, и сверху  начинает литься ледяная вода(как из душевой) тут откуда то появилось окно...солнце начинает светить. я улыбаюсь. открываю глаза , смотрю на дверь и начинает закрываться..тут я закрываю глаза( чтоб дверь не закрылась) и все..

что это?-----------------------------Уже приводила этот сон в другой теме, возможно, как дилемма, которую описал Гантрип, одновременно быть в отношениях и избегать их.


 Шизоидный пациент считает, что он сам и те люди, в которых он нуждается и кого любит, неразрывно связаны, так что при сепарации он растерян и не чувствует себя в безопасности, а при воссоединении — ощущает себя проглоченным и утратившим индивидуальность, вернувшимся к инфантильной зависимости. Поэтому он всегда должен усиленно стремиться к взаимоотношениям ради безопасности и сразу же вырываться из этих взаимоотношений ради свободы и независимости: колебания между регрессией к матке и борьбой за рождение, между поглощением своего эго и его отделением от человека, которого он любит. Шизоид не может оставаться одиноким, однако всегда отчаянно борется, защищая свою независимость, — подобно тем звездам кино, которые проводят свои лучшие годы, быстро вступая в браки и разводясь.Такая «то внутрь, то наружу» программа, всегда приводящая к разрыву с тем, за что в данное время индивид держится, возможно, является наиболее характерным поведением для шизоидного конфликта. http://coollib.com/b/274426/read


Если искать сны в контексте именно холода еще давно запомнилась серия снов Хлои про холодную воду. http://carljung.ru/node/5003 :"1. Беременная женщина искупалась в холодной воде, отчего у нее начались преждевременные роды. Ребенок выжил, а женщина умерла.
2. Я в большом незнакомом помещении, находящемся на цокольном этаже. Здание уходит под воду, и я вижу, что в углублениях на полу плещется голубая холодная вода. Когда подняла голову, то увидела, что на потолке тоже есть углубления и они тоже заполнены водой. Вода плещется на потолке к верху ногами - крышеснос))
3. Я с родителями на берегу городского водоема. Много народу, но никто не купается - не сезон. Слишком холодная вода. Кто-то из мальчишек все-таки лезет купаться.
4. Морское побережье, море северное, серое и холодное. Снова много народу, а я замечаю, что море начинает волноваться. Поднимаются волны и с каждым следующим набегом волна закрывает все больше и больше берега. Я отхожу все дальше и дальше, но волна меня нагоняет и затапливает щиколотки. Мне становится тревожно, что начинается шторм, понимаю, что нужно быстрее уходить с пляжа.5.Заснеженная холмистая местность, дует сильный ветер, жутко холодно. Я у подножия одного из холмов, замерзшая. Поднимаю голову вверх и вижу легко одетого подростка, он стоит на вершине холма, его почти не видно, и смотрит куда-то вдаль. Я поразилась тому, что холод его совершенно не волнует. Он помахал мне рукой, подзывая. Я пошла, и он привел меня в свой дом. Это была деревянная постройка, легкая, но в которой однако я быстро согрелась (или стала такой же нечувствительной к холоду).6.Я в гостях. Кто это родственники или знакомые - трудно понять. Много народу, накрыт стол. По какому поводу сбор - тоже не ясно. Но я чувствую себя не совсем свободно. Делаю себе бутерброд с накрытого стола и, пряча глаза, выхожу в коридор. Рядом со мной кто-то еще моего пола и возраста. Мы видим, как в прихожей у дверей собирается выйти на улицу какая-то бабулька. Она довольно легко одета, то есть в штанах и кофте, и кажется еще в утепленном жилете, но без куртки. Она смеется нам, берет лыжи и уходит на улицу. Помню, что меня это удивляет - я точно знаю, что на улице темень, холод и снег. И тем не менее бабулька отправилась на лыжную прогулку. А дальше я становлюсь ею самой и направляюсь не просто погулять, а в конкретное место. Это конкретное место расположено в другом городе на самом севере и ощущалось это во сне как край земли. Я не помню как я туда добралась, или же это и вовсе произошло мгновенно. Нужное место в городе я нашла без труда - это что-то похожее на старое и уже не действующее кафе. Чувствую что-то вроде ностальжи, какие-то обрывки воспоминаний. Собственно, я просто прямо в лыжах захожу внутрь, обхожу пустое помещение и выхожу. Все, цель на этом достигнута, и в прекрасном расположении духа я пускаюсь в обратный путь. Заодно глазею по сторонам, вижу обычные серые блочные пятиэтажки, снег, редкие прохожие. Город на глубоком севере, здесь среднегодичная температура далеко ниже нуля. Вспоминаю, что сама-то одета легко, оглядываю себя, но не чувствую холода, значит, все в порядке. По мере того, как я выбираюсь из города вокруг становится все больше людей, вижу магазины, транспорт.


Это серьезный вопрос — приведет ли уход шизоида и его регрессия к возрождению или к подлинной смерти. Попытка спасти свое эго от преследования путем бегства внутрь к безопасности порождает еще более серьезную опасность утраты эго другим путем.Такова необходимая отправная точка для исследования регрессии. Она с поразительной ясностью иллюстрируется сновидением университетского лектора ярко выраженного шизоидного интеллектуального типа:

«Я перешел с Земли на космический корабль. Плывя в пустом пространстве, я вначале считал, что это чудесно. Я думал: “Тут нет ни одного человека, который мог бы мне навредить”. Затем внезапно я запаниковал при мысли: “Возможно, я не смогу вернуться назад”».http://coollib.com/b/274426/read


Марфа-М. 2016-10-14 12:59:41
У вас, кажется, были сны с нырянием в прорубь и прыжком в прорубь или расселину. Возможно, темы символически связаны ?

 В расселину, котлован с водой, когда читала тоже не самую легкую книгу У.Виртц и Цобели "Жажда смысла". Темы связаны, но у Виртц легче воспринимать материал, чем у Кюблер Росс.


В конце-концов отложили книгу. 
-------------------
В некотором смысле отложила, на самом деле я прочитала её два раза и набросала рецензию, хотела выложить, не закончила


Вообще, думаю, не у каждого формируется шизоидная акцентуация характера, но шизоидные защиты (замкнуться, уйти в себя, отгородиться от мира-образы раковин или панциря или запертого замка=матки ) используют время от времени все. -----------------------


В институте на паре психологии однажды проводили тест и рисовали график на тему что превалирует в характере - шизоидность, истеричность и т.д., очень смутно помню результат, но было интересно.
Да моя реакция на материал из книги, думаю и была шизоидной защитой.
 Ещё поскольку свежи воспоминания о прочитанном из Урсулы, на память пришло выражение, о "шизоидном обществе", нашла, она пишет, что смерть и умирание та тема, "которая подавлена и табуирована нашим шизоидным обществом, ориентированным на результат и прогресс". 


Посмотрела о чем книги Эльячефф и Пайнз, так понимаю раскрываются проблемы взаимоотношений между дочерьми и матерями. Вы ведь с материнским символом связали расщелину? А я подумала в контексте травматического опыта, и вспомнила Урсулу, по восприятию и пониманию мне близкой, по крайней мере многие места в единственной книге, которую прочитала, взяли за душу. Уже перечитав посты, поняла, что я и вы, вновь о разном. Хотя я не перестаю искать точки соприкосновения и взаимопонимания между нами, но пока нахожу все больше отличий Подмигивает Еще на каждую женщину на сайте, и особенно на вас, возможно, потому что с вами диалог шире, я невольно проецирую психолога, с которой знакома очень давно, но её зовут Елена и она клинический психолог. В своё время, когда мне снились большие и необычные для моего понимая сны и я их записывала, я пришла к ней с ними, чтобы в том числе кое-что обсудить из образов и возникающих чувств, но сны оказались отложены в сторону, и поэтому я продолжила искать самостоятельно.
Извините, что отклонилась от контекста темы.


Динора Пайнз больше пишет про тело. Да, стиль мышления и характеры разные, но в этом есть и плюсы и минусы. И вам, и мне трудно быть предсказуемыми друг для друга.


Плюсы конечно есть. Могу сказать о себе, что с вами я думаю больше) затрагивается многое, даже то, чего бы я возможно не хотела, но одновременно и продвигает дальше. Надеюсь, что я тоже привношу вам что-то хорошее. .. 


Татьяна, мне очень импонирует ваша глубина мышления. Мое мышление работает по типу схватывания, я выбираю важные для меня мысли или моменты, а в остальное не вникаю или отбрасываю.Редко именно заглубляюсь. Именно поэтому не читаю, например, Достоевского, который вам, как поняла, очень нравится. Мне ближе Толстой или Чехов.


Мария, спасибо, приятно узнать то, что вам импонирует во мне глубина мышления) Достоевский понравился тем, что его литературные герои испытывают подчас внутренние метания, как в жизни, неоднозначны, вопрос религиозной веры, психологичность, как-то задевает внутри, я только два последних самых известных его произведения читала "Братья Карамазовы" и "Бесы", возможно если бы я ближе ознакомилась с творчеством Толстого и Чехова, их произведения тоже могли бы понравиться, я просто об этом не знаю)


http://lib.ru/LITRA/CHEHOW/mylife.txt  Антон Чехов. Моя жизнь. Мне у него нравится вот эта повесть.


Мне нравился рассказ "Невеста", в нем есть тема выбора. 

Когда-то я написала, что эта невеста - сам Чехов. В истории 2 момента жизни гл.героини: 1- когда она разрывает помолвку и 2 - когда она возвращаетс в дом родителей  после личностных изменений. Когда она увидела простую и обыденную жизнь родителей и невозможность разделить их жизнь, их интересы, сделали её одинокой в своем родном гнезде - это было осознание, которое разделяет.


Интересно еще, что сами шизоиды как-бы неоднородны в группе, у кого-то на первом месте уход в теоретические концепции, у кого-то тема близости-контакта с другими людьми, у кого-то тема чувств-бесчувствия, холодности, у кого-то отличие от других людей, странность и т.д.